Страница 28 из 47
Глава 4 96 часов во льдах
Глава 4
96 часов во льдах
Четвертые сутки. 06:33 утра
Пещера за ночь превратилась в хрустальный собор. Ледяные сталактиты на потолке выросли до невероятных размеров, их острые кончики теперь свисали на тонких ледяных нитях, готовые в любой момент обрушиться вниз. Каждый выдох создавал в воздухе густые облака пара, которые медленно поднимались к потолку, оседая на ледяных иглах новыми слоями инея. В слабом свете фонаря это выглядело как дыхание самой пещеры – мерное, спокойное, вечное.
Алехандро проснулся от странного ощущения – его правая щека онемела, прилипнув к ледяному полу. Когда он попытался оторвать лицо, раздался тихий, но отчетливый звук – будто отрывали мокрую ткань. На полу остался тонкий, почти прозрачный слой кожи. Он провел пальцем по щеке – никакой боли, только тепло крови, медленно сочащейся из микроскопических ранок.
"Обморожение третьей степени" – мелькнуло в голове, но эта мысль уже не вызывала страха. Все чувства притупились за эти четверо суток, оставив лишь странное, почти клиническое наблюдение за собственным разрушением.
– Эйвинд… – его голос звучал чужим, словно доносился из другого конца длинного туннеля.
Норвежец лежал неподвижно, завернутый в спальник, который теперь больше напоминал ледяной кокон. Только слабое облачко пара, вырывающееся из-под капюшона, свидетельствовало, что он еще жив. После долгой паузы раздался ответ:
– Я… не сплю… – слова давались Эйвинду с трудом, каждое сопровождалось коротким хриплым вдохом. – Просто… экономлю силы… Думал… о том… как мы с Магнусом… в детстве… строили иглу… во дворе…
Алехандро с трудом разогнул ноги. Суставы скрипели, будто их начинили битым стеклом. Он посмотрел на свои руки – пальцы посинели, ногтевые ложа приобрели неестественный фиолетовый оттенок. Когда он попытался сжать кулак, суставы отказались подчиняться, оставаясь в полусогнутом положении, как когти мертвой птицы.
Диктофон лежал между ними, покрытый тонким слоем инея. Алехандро сдул снежные кристаллы с микрофона, ощущая, как его дыхание оставляет на пластике мокрые следы, которые тут же начинают замерзать.
– Четвертые… сутки…
– каждое слово давалось с трудом, язык казался чужим, слишком большим для рта. –
Шесть… тридцать… три… утра… Температура…
– он посмотрел на термометр, прикрепленный к внутренней стороне куртки, —
минус… девять… Но… с влажностью… кажется… холоднее…
Эйвинд медленно повернул голову. Его лицо было страшным – кожа приобрела сероватый оттенок, губы потрескались до крови, а глаза… глаза смотрели словно сквозь него, куда-то вдаль, за пределы ледяных стен.
– Вчера… – он начал, затем остановился, чтобы откашляться. Кашель звучал влажно, пугающе. – Вчера… я вспомнил… как мы с Магнусом… ловили форель… в озере… возле дома… Он… всегда… отпускал их обратно… Говорил… рыба… должна… быть свободной…
Алехандро передал ему диктофон. Эйвинд протянул дрожащие руки, но вдруг его лицо исказила гримаса боли – судорога свела пальцы, и устройство упало на ледяной пол с глухим стуком.
– Черт! – впервые за все дни Эйвинд выругался по-настоящему, с чувством. – Я… не могу… даже… держать…
Алехандро поднял диктофон. Пластиковый корпус получил новую трещину, но красный огонек все еще мигал – устройство работало.
– Ничего… – прошептал он. – Мы… продолжим…
Он посмотрел на потолок пещеры. Ледяные сталактиты сверкали в свете фонаря, как люстра в заброшенном соборе. Капли воды, собираясь на их кончиках, падали вниз с идеальной регулярностью – каждые пять секунд. Он начал считать их автоматически, как делал последние три дня. Двести двенадцать капель – семнадцать минут. Семь тысяч двести капель – десять часов.
– Ты… считаешь? – Эйвинд следил за его взглядом.
– Да… – признался Алехандро. – Это… помогает… не сойти с ума…
– Я… рисую… в уме… – голос норвежца звучал удивительно спокойно. – Сейчас… я "рисую"… наш лагерь… на склоне Монблана… Помнишь… как ветер… сдул… нашу палатку… в первый день?
Алехандро кивнул, чувствуя, как по щеке снова течет кровь – трещины на лице открывались снова и снова, не желая заживать.
– А я… – он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, – вспоминаю… как Луиса… впервые… увидела снег… Она пыталась… его попробовать… но тут же… выплюнула… и расплакалась…
Они замолчали, слушая, как пещера дышит вокруг них. Где-то в глубине ледника раздавался тихий скрип – огромные массы льда продолжали свое медленное, неумолимое движение, совершенно равнодушные к двум маленьким людям, застрявшим в их толще.
– Знаешь… что самое странное? – Эйвинд внезапно заговорил, и в его голосе появились новые нотки. – Я не чувствую… страха… Только… сожаление… что не успел… сказать столько вещей…
Алехандро посмотрел на диктофон. Красный огонек все еще мигал, как маленький сторожевой огонек в этой ледяной пустыне.
– Тогда… скажи сейчас… – прошептал он. – Мы… записываем…
И в течение следующих часов они говорили. Обо всем. О детстве. О первых восхождениях. О женщинах, которых любили. О словах, которые не сказали. Их голоса, сначала хриплые и прерывистые, постепенно набирали силу, словно находили энергию в этих воспоминаниях.
Пещера внимала им, роняя ледяные слезы. Капли падали на пол, замерзали, снова таяли – бесконечный цикл, в котором, казалось, заключена вся суть жизни. Рождаться, таять, снова замерзать. И так – вечность.
Четвертые сутки. 15:42 дня
Ледяной собор, в котором они оказались, преобразился за последние часы. Стены, прежде покрытые лишь слоем инея, теперь сверкали сложными барельефами – вода, просачивающаяся сквозь толщу ледника, замерзала причудливыми волнами, создавая иллюзию застывшего водопада. В свете фонаря эти ледяные образования переливались всеми оттенками голубого – от почти прозрачного у основания до глубокого сапфирового цвета в толще.
Алехандро осторожно провел пальцем по ледяной стене, ощущая под кожей сложную текстуру – здесь гладкие, отполированные участки, там шероховатые наросты, напоминающие кораллы. Его дыхание, тяжелое и прерывистое, оставляло на поверхности инея мгновенно замерзающие узоры.
"Посмотри…" – его голос звучал хрипло, но в нем появились новые нотки – что-то вроде удивленного восхищения. "Лед… он ведь живой. Дышит. Двигается. Мы думаем, что замерзли здесь… а на самом деле… мы внутри огромного… живого организма…"