Страница 120 из 223
Это было не то, что хотелось услышать. Харрер порылся в рюкзаке и достал ампулу с лекарством от сердца, которое врач в Гриндельвальде рекомендовал иметь с собой и использовать только в случае крайней необходимости. В инструкции, которую Харрер прочел заранее, указывалось, что правильная доза составляет десять капель. «Но я просто вылил половину в рот Вёрга и выпил остальное, потому что жутко хотелось пить, – вспоминал Харрер. – Мы съели пару леденцов с глюкозой и вскоре снова были в полном порядке».
Они лезли вверх сквозь серость и кружащийся снег. В какой-то момент где-то вдалеке послышались голоса, но было непонятно, откуда они доносятся. И возникло новое ощущение. Лавины все еще катились по стене, но в них уже не чувствовалось той мощи, что была днем ранее. Было очевидно, что альпинисты приближались к вершине. «Минуты тянулись, будто часы, – вспоминал Харрер. – Мы поднимались метр за метром, веревку за веревкой». Снег падал густо, ветер подхватывал тяжелые хлопья, и они липли к перчаткам и к лицам. Хекмайер по-прежнему лидировал. Наконец они миновали последние огромные ледяные жилы и выбрались на предвершинное ледовое поле.
В половине четвертого дня, в воскресенье, 24 июля 1938 года четверка альпинистов стояла на вершине Эйгера, выше них были только облака и снежинки. Последняя серьезная проблема Альп оказалась решена, они прошли Северную стену.
* * *
«Альпинисты покорили страшную стену Эйгера», – гласил заголовок в New York Times два дня спустя. «Изумление при виде того, как четыре человека появились из ниоткуда, превосходило изумление от того, что они смогли завершить восхождение в такую суровую погоду», – писал журналист Кларенс Штрейт. Аналогичные репортажи появились в газетах Парижа, Милана и Женевы, однако в Лондоне признание восхождения сопровождалось критикой. «Это, безусловно, подвиг, – писала Times, – но это не новое слово в альпинизме. Смелость, опыт, подготовка и энергия сыграли важную роль в достижении, но восхождение было бы невозможным, если бы альпинисты не использовали крючья, так что с точки зрения классического альпинизма этот подвиг достоин сожаления». Тем не менее немецкая пресса, находившаяся под полным контролем правительства, праздновала триумф на Эйгере не только как важную веху в альпинизме, но и как победу немецкого народа. Одна нацистская газета даже вложила в уста Харрера то, чего он не говорил: «Мы поднялись по Северной стене Эйгера до вершины и даже дальше ради нашего фюрера!»
Сенсация оказалась настолько большой, что альпинистам организовали аудиенцию у Гитлера. Четверку восходителей повезли в Вену, и в отеле «Монополь», который служил штаб-квартирой городского гестапо, улыбающийся Гитлер приветствовал их словами: «Мальчики, мальчики, вот это достижение!»
Затем фотограф сделал групповой снимок вместе с рейхсспортфюрером и министром внутренних дел Вильгельмом Фриком. Харрер стоял так близко к Гитлеру, что касался его рукавом куртки. Каждому альпинисту вручили подписанную благодарность в серебряной рамке. На этом аудиенция закончилась: у фюрера было много дел и много планов. Один из них реализовался в ноябре.
* * *
Планирование длилось месяцы. Местных партийных функционеров и доверенных членов НСДАП тайно проинформировали, какие им отведены роли, а полиция получила инструкции, как действовать. То, что позже представлялось как спонтанный протест немецкого общества против евреев, на самом деле было тщательно подготовленной операцией. В ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, сидя в кабинете в мюнхенской ратуше, Йозеф Геббельс – назначенный Гитлером министр пропаганды – дал сигнал. Через несколько минут в городах по всей Германии члены НСДАП вышли на улицы. Одни были вооружены кувалдами и ломами, у других имелись спички и канистры с бензином.
Первой в Мюнхене запылала синагога на Герцог-Рудольфштрассе. Вскоре ее черепичная крыша рухнула внутрь, а пожарные лишь стояли и наблюдали. Почти одновременно штурмовики ворвались в меньшую по размеру синагогу на Райхенбахштрассе, разбили алтарь и вырвали Тору из святого ковчега. В центре города нацистские карательные отряды били витрины магазинов и окна предприятий, принадлежащих евреям. Они разнесли магазин женских шляп J. Tauber на Риндермаркт и обувной магазин Speier на Кауфингерштрассе. В ресторане Schwarz были разбиты столы, стулья и фарфоровая посуда, а перед музыкальным магазином Sigmund Koch тротуар был усеян черными обломками 78-оборотных пластинок. Но самые большие разрушения произошли в Uhlfelder’s – любимом многими мюнхенцами универмаге, где штурмовики ломали мебель и детские игрушки, громили отделы косметики и уносили с собой радиоприемники и зимние пальто. К утру булыжная мостовая в центре города была покрыта осколками стекла.
На следующий день, идя пешком на работу, Пауль Бауэр не мог не заметить произошедшего накануне вечером, даже если бы хотел. Петер Ауфшнайтер тоже не нуждался в объяснениях. Его мать, ярая сторонница Гитлера, приехала в Мюнхен из Австрии, чтобы принять участие в том, что впоследствии назвали Хрустальной ночью, или Ночью разбитых витрин. Придя на работу, оба альпиниста занялись планированием предстоящей экспедиции на Нанга-Парбат. Но теперь не оставалось сомнения, что все в Третьем рейхе стали соучастниками нацистов.
Лето конца мира
Генрих Харрер не получил в Немецком гималайском фонде приема, на который рассчитывал. Пауль Бауэр и Петер Ауфшнайтер, разумеется, признали, что пять тысяч марок от местного правительства поступили на счет фонда – этот платеж позволял Харреру присоединиться к экспедиции на Нанга-Парбат, но их, похоже, не воодушевляло появление нового потенциального участника. Они также не разделяли энтузиазма Харрера относительно новых кошек с двенадцатью зубьями, которые должны были использовать альпинисты. На самом деле Бауэр и Ауфшнайтер в тот момент не были в восторге ни от чего.