Страница 9 из 16
Мы работаем в тишине минут двадцать, и вдруг Кевин, опираясь на черенок лопаты, говорит совершенно будничным тоном:
— Кстати, дочитал на днях твою последнюю книгу.
Поворачиваю голову, ожидая подвоха, сарказма или дежурной фразы вроде «моя жена в восторге» или «посоветовала эту книгу коллеге». Но Кевин смотрит не на меня, а на дальний склон холма. Он говорит совершенно невозмутимым тоном, словно оценивает качество нового забора.
— Хорошая вещь, — продолжает он. — Читается быстро. Держит в напряжении. Но концовка…
Он делает паузу, и я невольно задерживаю дыхание.
— Слишком трагично, Лэн. Как будто больше нет надежды, если ты оступился.
В горле внезапно пересыхает. Это та самая мысль, которую Кловер, моя бета-ридер, пыталась донести до меня месяцами, отправляя правки с пометкой «недостоверная мотивация». Я отмахивался, называя это «непониманием жанра» и «требованиями рынка». А сейчас, от человека, который всю жизнь чинит то, что другие ломают, эти слова звучат иначе.
— Может быть, — наконец, выдавливаю я. — Может, я просто не знал, как заставить его встать. Что поможет человеку, который теряет абсолютно все. Смысл жизни. У которого, в прямом смысле слова, остается только выжженная земля?
Кевин вонзает свою лопату в глину, с усилием выворачивает тяжелый пласт и откидывает его на берег. Движение отработанное, экономное, без лишних рывков.
— Знаешь, в прошлом году был небольшой пожар на верхнем выгоне.
Я молчу, крепче сжимая черенок.
— Выглядело жутко. Черная земля, один пепел. Казалось, там теперь ничего не вырастет, конец. Но прошел первый же дождь. И эта зола стала лучшей подкормкой для земли, какую только можно придумать.
Кевин делает паузу, глядя на влажный, темный срез канавы. Ловлю себя на том, что начинаю внимательно его слушать.
— Трава после огня всегда лезет самая густая и крепкая, — просто говорит он. — Старые, гнилые корни сгорели, мешать некому. Ей просто надо расти.
Он поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.
— Твоему парню не надо искать смысл там, где все сгорело. Смысла там нет, одна зола. Ему надо просто взять эту чертову лопату. Или мешок семян. И начать копать. Не ради какой-то красивой, высокой цели, а просто потому, что завтрашний день никуда не денется. И к нему надо быть готовым. Так поступают на ранчо. Тут некогда думать о потерянном, надо вернуть это или не потерять еще больше.
— Слишком оптимистично для жанра, Кевин, — беззлобно усмехаюсь я.
— Жанр — это наклейка на обложке, чтобы книгу купили, — бурчит он, не прекращая работы. Лопата с чавканьем входит в землю, выворачивая очередной тяжелый пласт. — А жизнь — это то, что начинается, когда ты книгу закрыл. Какова твоя цель, Лэн? Просто показать, какая жизнь — дрянь, или как в этой дряни колупаться?
И тут я задумываюсь. Та чертова книга уже давалась мне с боем. После оглушительного успеха прошлых романов я поставил себе задачу: дать читателям «настоящего» Лэндона Хейса. Без глянца. Без красивых спасений. Грязный реализм ранчо, пыльных дорог, людей, которые ломаются и молчат. Я выжимал из себя эту черноту, думал, что так и надо. Что честность — это когда все плохо, и выхода нет.
Но глядя на эту канаву, на влажную землю под ногами, задаю себе вопрос, который слышал от Кловер: а не перемудрил ли я? Не увлекся ли собственной мрачностью, превратив историю в приговор, вместо того чтобы написать о том, как люди выбираются из ямы?
Надо будет написать ей. Обсудить все, выслушать заново. Хотя наслушаюсь же я ее театрального «я же говорила».
— Хватит на сегодня, — решает Кевин, стряхивая грязь с лезвия лопаты. Его голос выбивает меня из мыслей. — Для первого раза с твоими городскими руками этого достаточно. Иначе завтра ты не разогнешься, а работы у нас много.
Кевин выпрямляется, потирает поясницу и смотрит на проделанную работу. Канава чистая, вода уже начала медленно, но верно сбегать вниз, унося с собой муть.
Я с облегчением (и с легкой, приятной болью в мышцах) опираюсь на черенок. Солнце уже полностью взошло, пробиваясь сквозь остатки тумана и окрашивая мокрую траву в ослепительно золотой цвет. Воздух стал теплее, пахнет сырой землей и хвоей. Вопреки моим ожиданиям, Такер не пришел проверять работу. Хороший знак или плохой?
— Спасибо, Кев, — серьезно говорю я, отгоняя мысли.
— Не благодари, — он кивает в сторону дома. — Иди, выпей кофе. Мэйв сказала, завтрак будет ждать на столе.
Медленно иду обратно к дому. Кроссовки хлюпают, худи тяжелое от росы, спина ноет так, будто по ней проехался комбайн.
Каждый шаг отдается глухой, ноющей болью в пояснице и плечах. Мои «городские» мышцы, привыкшие к эргономичным креслам и гантелям по расписанию, протестуют против этой непривычной, грубой нагрузки. Но странное дело: эта боль не раздражает. Она честная. Она реальная. В отличие от той вязкой, липкой тревоги, что месяцами сидела у меня в затылке перед пустым экраном монитора.
Я добираюсь до крыльца. Снимаю промокшие кроссовки, стараясь не запачкать деревянные ступени комьями глины, и захожу внутрь.
Дверь за спиной отрезает утренний холод. В доме пахнет жареным беконом, свежемолотым кофе и теплым хлебом. Этот запах бьет в голову сильнее любого эспрессо, мгновенно размораживая оцепенение.
Мама стоит у плиты, папа сидит за столом. Он долго смотрит на меня, а потом начинает смеяться. Сначала это тихий, сдавленный смешок, который быстро перерастает в глубокий, грудной хохот, заставляющий его широкую фигуру сотрясаться. Отец смеется не зло и не насмешливо. Он смеется так, как смеются старые друзья, увидевшие друг друга в абсолютно нелепой ситуации. Это звук, который я не слышал годами.
Я замираю на пороге. Наверное, выгляжу жалко: мокрые спортивные штаны, прилипшее к телу худи, размазанная по лбу грязь и взгляд загнанной лошади.
Папа вытирает выступившую слезу тыльной стороной огромной ладони. Ему за шестьдесят, но выглядит он старше. Его плечи все еще широкие, хоть и чуть сутулятся, выдавая годы тяжелой работы. Седина густо пробивается в его коротко стриженных волосах, а лицо покрыто сетью глубоких морщин, особенно вокруг глаз, которые до сих пор сохраняют пронзительный, цепкий цвет стали. Но главное — это его руки, лежащие на дубовом столе рядом с кружкой черного кофе. Узловатые, с коротко остриженными ногтями и въевшейся в кожу землей, которую не берет никакое мыло. Руки человека, который удерживает это ранчо на плаву каждый божий день.