Страница 3 из 16
Перебираю в голове фразы. Что сказать, чтобы меня услышали? Чтобы Такер по-братски не съездил мне по челюсти с первого же раза. Но в голове — пусто. Слова, которыми я зарабатывал на жизнь, вдруг превратились в пыль. Гребаный писатель. Даже с собой договориться не могу.
— Добрый день, — вдруг раздается голос справа. — Ты, эм... не местный. На будущее: у нас тут люди сами подходят к стойке и заказывают. А не ждут, пока их обслужат в зале.
Моргаю. Передо мной стоит девушка. Лет двадцати пяти-семи. Рыжие волосы стянуты в высокий, слегка растрепанный хвост, губы чуть припухшие, а на лице — смесь легкого снисхождения и профессионального терпения, с какой смотрят на «городских», ступившим на землю маленьких городков, чья экономика держится на фермерстве и скотоводстве местных ранчо.
Вроде того, что у моей семьи.
Гребаный «Уайт пайн».
Местный «Йеллоустоун1[1] на минималках».
— Добрый день, — отзываюсь я. Поймав себя на мысли, что девушка мне внешне нравится, обворожительно улыбаюсь. — Но сегодня сделаете для меня исключение?
— Глупость и незнание правил прощаем, — отрезает она, даже не моргнув. — Наглость — нет.
Провожу взглядом по ее темному фартуку. Именной таблички нет. Да и зачем она в Буэна-Висте? Здесь все и так знают, кто ты. Или скоро узнают.
— Ладно, я дурак, — подняв руки в знак капитуляции, произношу я. — Принеси, пожалуйста, латте на миндальном молоке и что-то из выпечки дня.
И моя официантка по воле случая одаривает меня таким взглядом, словно я прошу отремонтировать ноутбук, а не принести кофе.
— У нас нет миндального молока, — спокойно произносит она.
— А какое есть?
— Коровье.
Естественно. В мире, где на полках супермаркетов выстраиваются очереди за молоком из овса, кешью и риса, Буэна-Виста честно сообщает: у нас есть корова. И молоко от нее. Никакой альтернативной магии.
— Ладно, — пожимаю плечами. — Тогда черный. Двойной. И… что у вас тут из выпечки?
— Яблочный пирог. Печем сами. Корица, мед с соседней пасеки. Если не любишь сладкое — есть овсяное печенье.
— Беру пирог. И кофе.
— Отлично. Оплата перед заказом.
Я киваю и подхожу за ней к стойке. Прикладываю карту к терминалу. Тот коротко пищит, выплевывая бумажный чек. Девушка уже не смотрит на меня. Включает помол. Шипение пара, гул машины, четкие, отточенные движения рук. Никакой суеты. Просто работа.
Пока жду, осматриваюсь. На стенах — пожелтевшие фото долины, вырезки из местной газеты о ярмарках и сгонах скота, пробковая доска с объявлениями, написанными от руки: «Продаем люцерну», «Ищем помощника на ремонт изгороди», «Потерялся рыжий пес, отзывается на Бак».
— Заказ готов, — ее голос вырывает из задумчивости.
На стойке стоит тяжелая керамическая кружка и тарелка с куском пирога. От начинки идет пар, корица пахнет так вкусно, что на секунду в памяти всплывает кухня матери, осень и звук трактора, глохнущего за окном. Я отгоняю мысль. Не время.
Беру поднос, возвращаюсь к окну. Ставлю кружку на стол. Делаю глоток. Крепкий. Горький. Без пены, без сиропа, без попыток смягчить вкус. Бьет по небу. Отламываю вилкой кусок пирога. Теплый, плотный, с кислинкой. Жую. Закрываю глаза.
Десять минут. Я просил у себя десять минут, чтобы собраться. Но собраться не получается.
В кармане вибрирует телефон. Экран загорается.
«Почта: 3 письма от Маркуса Р.
Тема: СРОЧНО!»
Я не читаю. Переворачиваю телефон экраном вниз. Пусть подождет. Дедлайн никуда не денется.
Поднимаю взгляд. Девушка за стойкой вытирает стол. На мгновение наши глаза встречаются. Она не улыбается. Не кивает. Просто смотрит. И в этом взгляде нет ни узнавания, ни фанатского блеска. Только тихий, почти бытовой вопрос, который она пока не задала: «Ты надолго здесь, любитель миндального молока?»
Пожимаю плечами, хотя она этого не видит.
«Сам не знаю», — думаю я. Вероятно, зависит от реакции семьи на возвращение блудного сына.
Допиваю кофе. Оставляю на дне густую, почти черную гущу. Пирог исчезает быстрее, чем я успеваю осознать, что действительно голоден. Встаю. Ноги затекли, но голова не прояснилась. Десять минут истекли. Пора.
Подхожу к стойке, чтобы вернуть кружку и тарелку. Девушка уже протирает столешницу.
— Спасибо, — говорю. Голос звучит глуше, чем обычно.
Рыжая поднимает глаза. В руках — тряпка.
— Не за что. Понравилось?
— Да, — честно отвечаю я и вдруг решаю представиться: — Лэндон.
Она кивает. Без улыбки, но и без прежней стены. Просто принимает имя, как принимают погоду: есть, и ладно.
— Кэссиди. Если понадобится еще один латте на миндальном — в соседнем штате. Тут только коровье, — продолжает она, забирая посуду.
Усмешка чертовски дерзкая, но не злая. Просто… так здесь встречают городских. Не с распростертыми объятиями, а с тихой проверкой. В таких местах гостеприимство не раздают на входе. Его нужно заслужить. Сначала докажи, что ты не тот, кто сбежит обратно в аэропорт, как только начнется настоящая жизнь. А потом — может, и помогут. У меня же совершенно нет ни сил, ни желания доказывать, что жизнь в Нью-Йорке не превратила меня в беспомощного горожанина и что я по-прежнему могу справиться с любой мужской работой, как любой местный.
Но на ответную реплику запал находится:
— Знаешь, в Нью-Йорке с таким обслуживанием на тебя бы уже написали жалобу на Йелп2[2], — усмехаюсь я.
Ее фартук слегка перекошен на левом боку, на запястье — потертый кожаный браслет с выцветшей подковой. Какая-то символика для нее? Или просто старая находка с субботнего рынка у реки? Не столь важно.
Важно, что я начинаю ее рассматривать.
Черт, Лэндон, тебе не хватило Хлои? Та просто манхэттенская кукла, эта явно умеет брать быка за яйца.
—Ты из ябед, что пишут жалобы?— с наигранным интересом спрашивает Кэссиди, наклоняя голову.
И вроде бы простой вопрос. Даже игривый, но... но этот чертов треп возвращает меня в кризис:
— Если честно… — начинаю я, и слова вырываются раньше, чем успеваю их отфильтровать, — …я бы хотел написать хоть что-то.
Замолкаю.
Блять. В воздухе повисает неловкая тишина. И я спешу взять свои вещи и выйти на воздух, чтобы не провалиться в это болото своих мыслей еще глубже.
Глава 2. Верный расчет, дороже доллара и надлом
25 мая 2024 год
Буэна-Виста, Колорадо
Кэссиди