Клуша

– Да? – ответил женский голос. Алина чуть не поперхнулась. И этот туда же. Она не сомневалась, что ответила ей какая-нибудь дама по вызову. Ну а чего ему, практически холостяк, надо же расслабляться иногда. Мужики они такие.

– Борю позови, – сказала она без всякого приветствия.

– А кто его спрашивает? – судя по наглому тону, не по вызову. Значит, забил-таки на Клаву и нашел себе кувырлу. А как старался-то, как Клаву обхаживал, клялся, что любит. Зараза.

– Подруга детства его, Алина, – сухо сказала она. Собеседница ощутимо зависла.

– Алина? – переспросила она так, будто это имя для нее что-то значило.

– Алина, – повторила Алина громко и четко, как для глухой.

Не дождавшись реакции, добавила:

– Позови..те Борю, – выделяя каждое слово.

Раздались негромкие гудки. Алина посмотрела на экран смартфона. Так и есть – сбросила. Раздраженная Алина чуть не швырнула телефон через комнату, но вовремя одумалась, не хватало еще портить собственное имущество.

Придется во всем разбираться самой. Раз за разом она прокручивала их последний разговор.

"Это не то, что ты подумала"

Подумать Алина успела всякое, вплоть до того, что Андрей очень осторожный маньяк, но предполагала, что он просто охоч до женщин и обманывает их почем зря. Может, он женат, а та его квартира – просто прикрытие, чтобы водить туда девок. Алина почти на сто процентов была уверена, что так и есть.

Или же, с надеждой думала она, он просто запутался, не знает, кто ему нравится и что теперь делать. Возможно, он страдает, не способный выбрать между двух женщин. Если так, то у Алины все шансы одолеть глупую Клушу. Даже себе Алина не могла признаться, что бесится из-за того, что, получив от Андрея того, что хотела, она все еще желала большего и все мысли заняты только им, им одним.

Она не представляла, что еще она может сделать. Она развела его с подругой, соблазнила, показала, насколько она лучше ее.

И при этом оставалась отвергнутой дурой.

Жена вела себя странно. Сначала Борис думал, что просто-напросто отвык от нее, что она и раньше была с закидонами, но теперь убедился, что Ангелина и в самом деле вела себя странно.

Она убралась в квартире, это он мог понять, она и раньше, когда они оба думали, что все у них получится, постоянно говорила, что не хочет жить в дерьме, а потому надо делать и ремонт и все остальное. Супруга начала ему готовить, намекая, что ужинать можно и дома. Это Бориса настораживало, потому что семейные посиделки давно утратили вкус. Впрочем, жена неплохо готовила, этого у нее не отнять.

И, самое главное, она начала ходить по квартире в неглиже. Сначала Борис списывал это на то, что в трусах по дому и в самом деле ходить приятнее. И когда он жил один, то так и делал, но при жене стеснялся. А вот она преспокойно красовалась в полупрозрачном пеньюаре и трусиках из пары черточек, выставляя напоказ приобретенный загар и подтянутое тело.

Борис приходил все позднее, опасаясь возвращаться в дом, готовый обернуться западней. Ангелина, по мнению Бориса, еще не делала никаких намеков, но он уже заранее прикидывал, как же вежливо отказать, если вдруг. К тому же Клава наконец-то приобрела статус свободной женщины. Высокий хлыщ проявил гнилую натуру, и Борис радовался, что оказался прав на счет него, хотя Клаве, конечно, сочувствовал и радость свою никак не демонстрировал.

Он знал и о роли Алины, Клава рассказала ему, но коротко и неохотно. Борис вспомнил те времена, когда подруга Ангелина его у Алины и какой скандал Алина закатила им обоим, обвиняя во всех грехах, которые только могла придумать. Реакция Клавы отличалась в корне – никаких слез и истерик. Когда они встретились, то Борис заметил угнетенное состояние и припухшие глаза, но Клава бодрилась и даже старалась выглядеть веселее обычного.

Удивительно, что Алина решилась поступить так же, как его нынешняя жена.

Нда уж, редкий мужчина выдержит испытание подругой.

Клаве про возвращение жены Борис говорить не стал, а то опять взбрыкнет. Он вообще старался не напоминать о своем гражданском статусе.

На свидания Клава стала соглашаться охотнее. На очередную встречу она взяла с собой Олежку. Борис старался понравиться мальчику с дальним расчетом на мать. Подарил ему машинку, которую долго выбирал, не представляя, что вообще можно ему подарить. Магазин игрушек оказался завален товарами, которые у самого Бориса вызывали жгучее желание всем этим обладать. Железные дороги, радиоуправляемые вертолеты, подробные модели военной техники, плюс добавились несколько новых технических штук, которые Борис долго вертел в руках, но все же нашел в себе силы поставить обратно на полку. Стоило все это немало, но Борис уходил из магазина в уверенности, что завести ребенка можно хотя бы ради того, чтобы свободно покупать себе разнообразные детские штуки.

Олежка машинке обрадовался, повертев колеса, поставил на стол и начал катать туда-сюда. Клава погладила сына по голове. Она прибрала кудряшки в забавный хвост, а губы подвела темной помадой, отчего выглядела одновременно и смешно, и сексуально. Глядя, как ее ребенок играет, Клава улыбнулась.

– Люблю, когда ты улыбаешься, – выдал Борис банальную фразу.

Клава посмотрела на него круглыми глазами, склонила голову набок.

– Слушай, а это не ты?.. – и замолчала.

– Что, не я?

– Мне тут на работу цветы недавно принесли от тайного поклонника, и я подумала. это не ты их прислал?

В груди Бориса неприятно кольнуло.

– Нет, не я.

Ему даже в голову не пришло. А ведь период ухаживания не зря зовется букетно-конфетным. Должны быть и букеты, и конфеты, чтобы разработать все те очки в глазах женщины, за которые она потом будет терпеть разбросанные по дому носки и варить съедобный борщ.

– А ты хотела бы еще детей? – спросил Борис, глядя на Олежку.

– Еще? – Клава задумалась. – Не знаю. Может быть. Да, скорее всего да, только попозже.

– Материнство тебя не разочаровало? То есть, ты же не доучилась, не смогла устроиться на нормальную работу.

– У меня нормальная работа!

– Я имел в виду, такую, чтобы по душе. Ты же от много из-за Олежки отказалась.

Клава подперла голову кулачком.

– Я многое и приобрела, – сказала она. – И дело не только в любви. Я размышляла об этом, у меня было три спокойных года, которые я могла сидеть на шее матери и размышлять.

– Вот как ты теперь об этом думаешь.