Клуша

Клава лихорадочно вспоминала советы из книг и сцены из фильмов, но здесь, в ярко освещенной пиццерии, с ноющими малолетками за соседним столом, с красивым парнем напротив, все это казалось ей невозможным. Ну как дать ему понять, что она тоже заинтересована в.… соитии? А если он решит, что она слишком доступная и вообще легкого поведения девица, как считает ее мама? Он может больше не позвонить. Но если ничего не будет, он может решить, что она недотрога и много из себя строит, и тоже не позвонит. Клава медленно пила чай, углубившись в бурю мыслей, совершенно не слушая, что ей говорит Андрей.

– О чем ты думаешь? – наконец услышала она его.

– А? Что?

– У тебя вдруг стал такой отстраненный вид, о чем ты думаешь?

– О голоде в Африке, – брякнула Клава и почувствовала, как краснеет. Она дура, он точно к ней не прикоснется. Ох, ладно, Клава быстро допила чай, с тихим треньком поставила кружку на блюдечко и посмотрела Андрею прямо в глаза.

– Не особенно опытна в этих делах, – сказала она, решив, что честность – лучшая политика и хуже все равно не будет, – так что я тебя лучше прямо спрошу, не хочешь ли ты… ну, это… того этого… ну ты понимаешь.

– Пестики и тычинки? – спросил Андрей, невольно улыбаясь во весь рот.

– Да.

– Я тебе нравлюсь?

Клава знала правильный ответ, но все равно сделала паузу. Нравится ли ей Андрей? Он красивый. Не то чтобы он ее очаровал, но секса не было уже давно, а теперь от одной возможности переспать с красавчиком ей делалась жарко.

Ох, похоже она и в самом деле такая, какой ее считает мама.

– Да, – сказала Клава. – Нравишься.

– Фух, я уж было подумал, – сказал Андрей и негромко рассмеялся. – К тебе или ко мне?

Клава подумала про старушку-няню и маленького Олежку, и что придется говорить Андрею, что у нее есть сын. И не расстроит ли это внезапное свидание второго уровня.

– К тебе, – сказала она. – У меня дома не убрано.

– У меня тоже.

– Все равно к тебе.

Андрей бросил на столик пару купюр и подозвал официантку. Галантно предложил Клаве руку, Клава неловко взяла его за локоть и, стараясь не отставать, засеменила рядом.

На это раз она с Борькой увидели друг друга одновременно. Борис Вологдуев стоял в темно-синем костюме рядом с машиной и опять ругался с кем-то по телефону, мельком бросил взгляд в сторону мимо проходящей парочки, и тут всмотрелся внимательней.

– Позже поговорим, – бросил он с раздражением и нажал отбой.

Клава шла под руку с высоким смазливым дрыщом, чье лицо прямо лоснилось от довольства. Судя по одежде, за душой и цента нет, одни копейки. Клава же с распущенными волосами, колечками, лежащими на плечах, с аккуратно накрашенным ротиком едва поспевала за широкими шагами кавалера, и грудь ее слегка подпрыгивала при ходьбе.

– Привет! – бросила она Борьке, проходя мимо, и на губах ее Борис увидел мимолетное отражение чарующей улыбки соблазнительницы.

Квартира Андрея оказалась обычным холостяцким логовом. Хозяин апартаментов не лишен вкуса и достатка, но холостяк есть холостяк, и даже мама к нему заглядывает редко. Клава незаметно провела пальцем по краю плоского телевизора – чернота. Экран-то Андрей протирает, но вот все остальное – вне зоны его внимания.

Впрочем, она сюда не санинспекцию пришла делать. Андрей убежал на кухню, разливать вино и доставить припасенную закуску. Клава не сомневалась, что если она заглянет в холодильник Андрея, то увидит кучку закусок и полуфабрикатов. И она искренне удивилась, когда вместе с традиционной нарезкой, Андрей выложил еще тарелочку домашнего печенья.

– Мама готовила? – спросил Клава, надкусывая одно.

– Сам, – сказал Андрей одновременно с гордостью и с обидой в голосе.

Клава подняла брови.

– Правда? Ты умеешь печь?! Ничего себе! И так вкусно.

Андрей покраснел от удовольствия.

– Вина? – спросил он. Как ни странно, в домашней обстановке он как будто начал больше стесняться и стремился набраться алкоголя и смелости.

– Нет, спасибо, – сказала Клава.

– Да ладно, чего ты, – сказал Андрей.

– Не-не. Я не пью.

– Да не ломайся.

Клава фыркнула.

– Я.… антибиотики принимаю, – соврала она. – Так что нельзя.

Андрей растеряно посмотрел на пустые бокалы.

– А ты пей, – разрешила Клава.

– Нет, я один не буду.

Клава положила недоеденное печенье на блюдце.

– Ну, – сказала она нервно, – покажи мне квартиру.

– Эмм, вон там сортир, – Андрей махнул рукой в коридор, – Потом зал и балкон…

– А спальня где?

– Я сплю на диване, – сказал Андрей. – Один живу и расстилать постель – потом никогда ее не застилать.

– Но диван-то у тебя раскладывается? – спросил Клава.

– Конечно.

– Тогда, может, разложишь? – и Клава подвигала бровями, как в американских фильмах.

– А, – Андрей помедлил секунду. Потом глотнул вина прямо из горлышка и пошел в зал. Клава услышала характерный стон пружин и глухое буханье. Она потянулась было к бутылке, поколебалась мгновение, пошла к выходу из кухни. Вернулась и быстро сделала несколько глотков из горлышка.

– У, гадость, – пробормотала она.

Андрей уже сосредоточенно стелил цветную бязевую простынь и даже достал пару подушек набитых дешевым холофайбером.

– Я музыку включу? – спросил он.

– Зачем столько церемоний? – сказала Клава. Он быстро сняла футболку через голову, скинула джинсы и нырнула под одеяло, не дав Андрею толком разглядеть ее в белье.

– Иди сюда, – позвала она, выглядывая из-под одеяла. – Ну, давай же, красавчик, раздевайся! Ладно, можешь включить музыку и раздеваться помедленнее.

Андрей рассмеялся.

– Как будто снова в школу вернулся, – сказал он.

– Это плохо? – встревожилась Клава.

Андрей медленно снял футболку, джинсы, стянул даже носки, оставшись в одних боксерах. Клава полюбовалась частичным загаром на его теле, коричневым на руках и светлыми спиной и брюшком. Боксеры, несмотря на неромантичность обстановки, все же уже слегка топорщились. Клава сжалась под одеялом и настороженно ожидала, когда Андрей подойдет к дивану. Он быстро откинул одеяло, оглядел хозяйским взглядом молочно-белое белье, приятного размера грудь и пышные бедра. Оттянул резинку Клавиных трусиков и заглянул под них.

– Такая же кучерявая, – сказал он удовлетворенно.

– Эй, – Клава хлопнула его по руке. Андрей нырнул к ней под одеяло, и они завозились, сдавленно хихикая, постепенно переходя к стонам.