Шрам на кости

Сын с безумными глазами метнулся к дальней стене пещеры и принялся беззвучно всхлипывать. Его ребра заметно выступали под натянутой кожей, бледная грудь тяжело вздымалась и опадала.

Ну и хорошо, что отошел. Пусть воины и не желали мальчику зла, он все равно был в опасности. Несчастные случаи, особенно во время схватки, никто не отменял.

Миг спустя один из людей бросился на нее, другой метнулся к ребенку. Ашильд развернулась и, описав хвостом дугу, впечатала нападавшего в стену. Послышался приятный хруст, брызнула кровь. Походя она сбила с ног второго, а после довершила дело, опустив на него огромную когтистую лапу и с легкостью раздавив ему череп, как дыню.

Итак, один мертв. Другой, влетевший в стену, оглушен и выведен из строя… хотя, возможно, тоже мертв, если судить по остекленевшим глазам.

Но осталось еще десять. Слишком много.

Тем более что воины, наученные горьким опытом, больше не стремились наступать поодиночке.

С боевыми криками они дружно набросились на нее. Слишком много сразу, даже несмотря на ее силу и огромные размеры, однако Ашильд не собиралась сдаваться без боя. В прежние времена, будучи моложе и сильнее, она, возможно, даже справилась бы с ними, но теперь, ослабев из-за потери партнера и недостатка пищи, намеревалась хотя бы кого-то потрепать.

Они обрушились на нее огромной волной, навалились все разом, принялись карабкаться по телу, нанося удары, вонзая мечи всюду, куда дотягивались их стальные клинки. Однако все раны были несерьезными – со временем заживут.

Ревя и извиваясь, Ашильд кружила по пещере, сбрасывала нападавших… Однако после очередного разворота наткнулась прямо на лезвие. Не стальное, нет. То самое, которое могло смертельно ее ранить.

Вот она, ее погибель: не сталь, даже не меч – топор из драконьей кости. Именно таким оружием поражали драконов в эпоху Истребления. А теперь, после стольких лет, смерть настигла и ее. Лезвие вонзилось глубоко в грудную клетку. Кость соприкоснулась с костью.

Ашильд замерла, глядя прямо на главного воина, своего палача. Его глаза казались столь глубокими, бездонными, что она тонула в них, погружалась, словно в трясину, затягивавшую ее на дно.

Потом драконица взглянула на застрявший в теле топор. Из раны струилась кровь, мерцая пурпуром вокруг белого, как мел, лезвия, оставляя на нем дорожки.

Воин радостно оскалился и поудобнее перехватил рукоять; на его губах пузырилась слюна, попадая и на бороду. С торжествующим рычанием он вонзил лезвие глубже, дробя кость, раскалывая на части, раскрывая ее грудную клетку.

В ушах зашумела кровь, походя на рокот далекой реки. Ашильд взглянула вниз, на мерцающую фиолетовую жидкость, которая, словно вода из дырявого бурдюка… вытекала из ее тела. Ей вдруг стало холодно. Холоднее, чем в самую лютую зиму на ее памяти. Она открыла пасть, чтобы снова зарычать, но на этот раз из горла вырвался лишь жалобный писк, тихий и слабый, как у дрожащей мыши. Дыхание слабело, и вскоре Ашильд уже судорожно хватала воздух.

Воин растянул губы в улыбке, и морщинки вокруг его глаз собрались складками, стали глубже.

– Твое время истекло. Нет смысла сопротивляться. Тебе конец.

У нее подкосились лапы, не в силах больше держать столь крупное, массивное тело, и Ашильд с глухим стуком рухнула там же, где стояла. Земля под ней сразу стала влажной, напитавшись вытекающей из ран кровью.

Воин рванулся вперед и удивительно ловко для столь немолодого мужчины вскочил ей на спину. Воздух вырывался из ее открытой пасти, паузы между вдохами становились все длиннее.

Она уже не могла ни бороться, ни сопротивляться, ни просто двигаться.

Тело обмякло, сломалось, не способное больше ей служить.

Даже веки казались налитыми свинцом, но Ашильд изо всех сил старалась держать глаза открытыми. Воин потянулся вперед и вцепился в один из шипов вокруг морды, дернул за него, вынуждая запрокинуть голову, обнажая самую уязвимую плоть. Одним рывком сорвал с ее шеи ожерелье. Блеснул черный опал, который подарил ей Сигурд. Вот и еще одно украшение сгинуло, потеряно навсегда.

Ашильд не закрывала глаз, понимая, что это конец. Как он и сказал… ее время истекло.

Ее, но не ее племени.

Они выжили. И будут продолжать жить.

На нее внезапно снизошел покой. Ашильд словно бы стала легче, бодрее, воспарила над собственным телом. Она блуждала взглядом по алчным лицам воинов, которые, с диким блеском в глазах вцепившись в рукояти оружия, ничем не отличались друг от друга.

Наконец она увидела, что искала, – своего ребенка. Малыш явно выглядел сбитым с толку, и Ашильд, глядя прямо на сына, пожелала ему не бояться, попыталась передать силу и уверенность в том, что все будет хорошо.

С ним все будет хорошо.

Даже без нее он вырастет сильным и смелым.

Ее все сильнее охватывало умиротворение, растекаясь по всему телу, проникая во все клеточки, заполняя пустоты и заглушая боль.

Его образ – последнее видение в жизни – она заберет с собой, и осознание этого дарило удовлетворение, пусть даже ему пришлось стать свидетелем ее убийства. Ашильд лишь надеялась, что время будет к нему милостиво и сотрет из детской памяти эти воспоминания, смоет их, будто очищающим дождем. Он еще так мал. И все забудет. В том числе и ее.

Отрадная мысль, но тем не менее причиняющая боль.

Ашильд глубоко вздохнула.

Малыш смотрел на нее льдисто-серыми глазами, лопоча что-то нечленораздельное.

Она закатила глаза, глядя на оседлавшего ее старого воина. Он считал ее всего лишь неразумным животным, не имеющим сердца, не способным ни любить, ни мечтать, ни связно мыслить. Краем глаза Ашильд уловила во мраке блеск топора, который он занес высоко над головой.

Что ж, время пришло.

Усилием воли она вновь перевела внимание на сына. Несмотря на то что ей осталось жить всего несколько мгновений, Ашильд не чувствовала страха, ни о чем не сожалела, не хотела прожить жизнь иначе. Одно это уже было благословением.

Она думала только о… них. Не о себе. Не о своей жизни.

О своих мальчиках.

Она отвела взгляд от одного и принялась искать… второго. Он всегда держался поблизости. Сейчас ей нужно еще раз взглянуть на них обоих.

Вскоре она его заметила. Маленький скалолаз Вэтр, забравшийся высоко на стену логова, притаился на выступе, который вел в другую комнату, любимое место для его исследований. Этот мальчик – ее дикарь, искатель приключений – был смелее брата-близнеца, предпочитавшего держаться к ней поближе.

Теперь он прятался от посторонних, глядя на нее широко распахнутыми глазами.