Пульс живой тьмы

Впереди проступают густые кусты, переплетённые лианами. В голове вспыхивает мысль: «Да, это подойдёт. Здесь я смогу исчезнуть». Они дают хоть какое-то укрытие. Я не раздумываю больше ни секунды и срываюсь туда.

Я уже почти достигаю этих кустов. Вижу, как лианы сплетаются всё плотнее, тянутся к самой земле, образуя тёмное укрытие, идеальное место, куда можно нырнуть и мгновенно исчезнуть из вида. Но в тот самый миг, когда спасение кажется близким, под ногами проходит дрожь. Сначала она едва заметная, почти призрачная, но пугающе быстро усиливается, наливаясь тяжестью.

Вместе с ней приходит звук. Он накатывает низким, утробным гулом прямо через почву, проходит сквозь всё тело и сбивает шаг. С каждым ударом сердца становится ясно: это не одиночное движение. Их много. И они приближаются.

Шаг замедляется, и в этот момент гул переходит в дробный, захлебывающийся топот, который отдаётся уже не только в земле, но и в груди. Я поворачиваю голову, не успевая добежать до укрытия.

По земле несутся массивные звери. Их тела уродливо перекошены, с провисшими спинами и клочковатой шерстью, в которой запеклась грязь и что-то ещё более тёмное. Короткие широкие лапы вбиваются в почву с влажным шлепком, который тут же переходит в тяжёлый хруст веток. К этому шуму примешивается сиплое, рваное дыхание. Они дышат со свистом, будто легким тесно в их деформированных телах.

Этот звук буквально скользит по коже, вызывая такой ужас, что пальцы сами впиваются в губы. Ладонь намертво закрывает рот. В ушах звенит от собственного затаенного выдоха, крик поднимается мгновенно, уже рвётся наружу, и только эта хватка не даёт ему вырваться.

Морды у них вытянутые, приоткрытые пасти сочатся густой слюной. Кривые зубы налегают друг на друга в уродливом оскале, издавая мерзкий, скрежещущий звук, когда челюсти смыкаются впустую. От одного вида этих тварей хочется зажмуриться. И тут я замечаю самое страшное. На их спинах сидят люди.

Некгарцы...

Они держатся на этих тварях уверенно, будто под ними не уродливые звери. Глаза сами поднимаются выше, цепляются за их руки, за кожу. Под ней тянутся тёмные линии. Поток у них совсем другой, в нём нет ни капли света, он почти чёрный, пролегает под кожей, словно живая трещина.

Тот, кто едет первым, выделяется сразу. Не из-за резких движений, а из-за того, как сидит в седле, как смотрит перед собой. Его рукава засучены, открывая руки, и там эти тёмные прожилки видны особенно чётко, они ядовитыми нитями уходят вверх.

Я поднимаю глаза выше и замираю на его лице. В его глазах нет того света, к которому я привыкла, в них тянется та же беспросветная тьма. Когда он смотрит прямо на меня, это сковывает, не даёт ни вдохнуть, ни отвернуться, тело просто перестаёт подчиняться.

Его внимание медленно скользит ниже, по моему лицу, по всему телу. Он не спешит, и напряжение нарастает от жуткого понимания, он видит всё. Затем его взгляд возвращается к моим глазам, и вот тогда это появляется.

Оскал.

Хищный, в котором нет ни вопроса, ни тени сомнения, только ледяная уверенность и что-то такое, от чего становится ясно, ничего хорошего теперь не будет. Пальцы сильнее прижимаются к губам, дыхание окончательно теряется. Не получается сделать ни вдоха, ни шага, а в голове не остаётся ни одной связной мысли.

Тяжёлые звери сбавляют ход, начиная обходить меня со всех сторон. Их широкие лапы глухо бьют по земле — этот звук теперь больше похож на удары мясницкого молота по сырой туше. Влажный шлепок окончательно смешивается с хрустом. Звук становится плотнее, он забивается в уши, мешая соображать, каждый шаг теперь слышен слишком близко. Пространство вокруг сжимается, закрывается, оставляя меня в самом центре.

Всадники смотрят на меня со всех сторон. Их взгляды скользят по телу, ощутимые, как прикосновение слизня, от них хочется закрыться, хоть как-то исчезнуть под этим вниманием. Плечи невольно уходят вперёд, руки прижимаются к себе, пальцы до боли впиваются в собственные предплечья, но это ничего не меняет. Они продолжают смотреть.

От всадников и их зверей несет едким, звериным потом и горелым маслом, этот запах щекочет нос, вызывая тошноту. Я замираю, боясь даже моргнуть, чтобы не спровоцировать этот капкан.

Но его взгляд другой. Он давит всей своей тяжестью, не давая ни отвести глаз, ни пошевелиться. В этом нет спешки, только холодная уверенность.

Зверь под ним останавливается первым. Массивное тело замирает, издавая утробный, похожий на клокотание кипятка звук. Остальные тоже замедляются, держатся на расстоянии, не приближаясь дальше, и это сразу выстраивается в порядок, в котором он главный.

— Наследница Асфира...

Голос проходит по коже ледяной крошкой. То, как он выплёвывает эти слова, с ленивой уверенностью, не оставляет сомнений. Это не догадка.

— Какой сюрприз.

Тяжесть накрывает с новой силой. Она уходит глубже, за пределы моего страха, туда, где остался дом, Асфир и он. В это мгновение всё перестаёт быть личным. Дело уже не во мне, а в том, что они знают, кто именно перед ними. Вместе с этим приходит ледяное понимание, на что я обрекла свой народ, нарушив Соглашение.

Он не торопится. Ещё секунду удерживает взгляд, а потом соскальзывает вниз со спины этого монстра. Тяжёлое тело под ним дёргается, лапы с глухим шлепком переставляются по земле, и он идёт ко мне уверенно.

Отступаю на шаг, почти незаметно, но пространства не хватает. Круг остаётся замкнутым, и с каждым его шагом между нами не остаётся расстояния, за которое можно спрятаться.

Горло сжимается, губы остаются приоткрытыми, но ни звука, ни вдоха, только это застывшее состояние, в котором любое движение кажется ошибкой.

— Добро пожаловать в Некгар...

Дрожь, которую я пыталась сдержать, теперь пробивается изнутри, неконтролируемая и острая, стоит только звуку его речи коснуться меня.

— Наследница Асфира на нашей земле. Это будет интересно...

Со всех сторон раздаётся смех, тянущийся, он обволакивает, давит. Пальцы прижимаются к губам, лишь бы не сорваться.

— Ты нарушила закон. Теперь будут последствия.

Поднимается отчаянное желание сказать хоть что-то, объяснить. Я не специально... Это случайно... Я не хотела...

Мысли сбиваются, накатывают одна за другой, но ни одна не выходит наружу, говорить здесь бессмысленно.