Страница 9 из 95
— Несколько дней назад появились сообщения о странных происшествиях в окрестных деревнях, — поясняет Меланта. — Исчезновения скота, страх у людей — все признаки указывают на него.
Иветт чувствует, как по спине пробегают мурашки. Она слышала о триколичах лишь в мифах.
— Значит, Винсент пробуждает существ из легенд?
— Уже много лет, — устало говорит Конрад. — Времён таких, что тварей тьмы и хаоса до неприличия много. Они расползаются как чума. Если бы не шаткий баланс, который Винсент так упорно старается нарушить, Альентар утонул бы в безумии.
— Он не просто пробуждает, а каким-то образом усиливает их, делает опаснее, непредсказуемее, — добавляет Меланта. — И действует не в одиночку. Его окружают фанатики, готовые на всё.
— Кто такой этот Винсент? — спрашивает Иветт.
— Истинный сосуд первобытного Хаоса, — мрачно произносит Конрад. — Его заветная мечта, одержимость. Отец его был сосудом, но отказался владеть Хаосом. А этот помешан на идее заполучить силу. Боги пока не позволяют ему найти заточённый Хаос.
— Почему именно сосуд? Что это значит?
Конрад вздыхает.
— Представь Хаос как океан невероятной мощи. Сосуд — резервуар, способный сдерживать эту мощь, направлять, использовать. Но ни один сосуд не может вечно удерживать такую силу. Винсент же родился истинным сосудом — он может не просто сдерживать Хаос, а полностью слиться с ним, стать воплощением.
— И что тогда?
— Тогда Альентар обречён. Винсент получит силу, способную изменить мир по своему усмотрению, и его представления о мире далеки от наших.
— Но почему именно он? Что им движет?
— Отказ отца сломал его, — вступает Меланта. — Он рос в тени героя, избранного, того, кто смог противостоять искушению. Винсент всегда чувствовал себя недостойным, ущербным. Заполучив Хаос, он докажет всем, и в первую очередь себе, что он лучше. Отомстит миру за унижения.
— А его нельзя просто убить? — тихо спрашивает Иветт.
Конрад качает головой.
— Хаос невозможно убить — это концепция, стихия, часть мироздания. А истинный сосуд… Ни одно оружие в нашем мире его не берёт. Мы пробовали всё — магию, артефакты, благословлённое оружие. Бесполезно. Возможно, боги могут, но почему-то бездействуют. Может, наблюдают, позволяя нам самим решать судьбу. А может, им просто всё равно.
— Это жестоко, — шепчет Иветт. — Неужели богам всё равно? Где их справедливость?
Конрад пожимает плечами.
— Кто знает, что у них на уме. Может, мы должны сами разобраться. А может, они просто устали от нас.
Меланта фыркает.
— Да плевать им на нас! Боги всегда были безразличны к смертным. Вмешиваются, только когда им выгодно. Не стоит на них рассчитывать.
В столовой вновь повисает тишина. Все понимают: задача почти невыполнима.
***
Солнце клонится к багровому горизонту, заливая опустевшую Брукань — крошечную деревушку, затерянную в бескрайних вересковых полях, — тревожным оранжевым светом. Жители её — простые фермеры и ремесленники, живущие в гармонии с природой и хранящие древние традиции, связанные с духами земли.
Кьеран в пропахшей пылью и порохом кожаной куртке, с привычной настороженностью во взгляде, осматривает заброшенное здание, нависшее над ними мрачным призраком — логово триколича. Иветт, кутаясь в плащ и нервно теребя кончики волос, стоит рядом, силясь унять дрожь. Она только начинает осознавать, насколько опасен этот мир.
— Итак, Иветт, — голос Кьерана резок, как выстрел, и она вздрагивает. — Заброшенный зерновой склад. Теперь здесь излюбленное место триколичей. — Он кивает на разбитое окно. — С виду ничего особенного. Внутри — ловушки, тлен и голод. Они умнее, чем кажутся. Не лезь, куда не просят. Смотри, учись, слушай внимательно.
Иветт торопливо кивает. Кьеран объясняет основы: как двигаться бесшумно, распознавать следы демонов, обращаться с ножом, который он выдал ей утром. Показывает стойки, атаку, защиту.
— Главное — не паникуй, — говорит он, глядя в глаза. — Страх — твой главный враг. Он сковывает, лишает способности действовать. Дыши глубоко, концентрируйся. Смотри в лицо опасности.
Иветт старательно повторяет движения, чувствуя себя неуклюжей. Кьеран терпеливо поправляет её, иногда раздражённо цокая языком, но голос не повышает.
— Помни, — он подходит ближе, понижая голос до шёпота, — твоя жизнь зависит от того, как быстро ты учишься и как быстро мне доверишься.
В его тёмных глазах мелькает что-то нечитаемое. Иветт чувствует, как заливаются краской щёки.
— Ух, заброшенные пыльные здания — моя стихия, — тянет Меланта с сарказмом, оглядывая обшарпанные стены. — Прямо чувствую себя как дома, особенно если учесть, что в моей комнате ни пылинки.
— Да-да, мы заметили, что ты не любишь лазить по развалинам, — хмыкает Конрад. — Но триколичам всё равно, где их выслеживать — хоть в Версале, хоть на помойке.
— Я бы предпочла Версаль. А что, если они разбираются в искусстве? Тогда нам точно туго придётся.
Меланта первой шагает внутрь, демонстративно скривившись.
Воздух спёртый, пропахший затхлостью, плесенью и чем-то отвратительным. Кьеран идёт впереди с обнажённым мечом, сверкающим в тусклом свете. Иветт следует по пятам, сжимая нож, кажущийся бесполезным. Сердце колотится загнанным зверем.
Из тьмы выскакивает крысолюд — помесь человека и крысы: редкая грязная шерсть, игольчатые зубы, горящие красные глаза. Он шипит и бросается на них. Иветт вскрикивает, отшатываясь. Кьеран реагирует мгновенно — меч описывает дугу, и крысолюд падает замертво.
— Не кричи! — рычит он. — Тишина — твоя лучшая защита.
— А крысолюд тут откуда? — Меланта отскакивает от трупа, с её ладоней уже скользят хлысты. — Кто-нибудь говорил, что в логове триколича водятся ещё и крысолюды?
Конрад пожимает плечами:
— Значит, триколич любит компанию. Может, прикормил, чтобы не скучать. Или объедки доедают.
— Фу, Конрад, прекрати! У меня аппетит пропадёт.
Кьеран быстро осматривается. Прямая угроза миновала, но крысолюд был разведчиком. Они где-то рядом. Не проходит и минуты, как из темноты раздаётся шорох и яростное шипение. В тусклом свете возникают силуэты — крысолюды надвигаются со всех сторон. Их больше, чем ожидали, и глаза горят безумным голодом.
— Ну, зоопарк так зоопарк, — бормочет Меланта, сплетая хлысты. — Посмотрим, кто кого перетанцует.