Страница 74 из 95
Призыв тварей, сотканных из самого хаоса, уже не казался ей такой уж плохой идеей — ведь он мог положить конец бойне, — но Иварт, словно чего-то опасаясь, не торопился использовать скверну. Это должно было радовать? Всё не так плохо, как казалось? О, Создатели, она не знала, живы ли ещё её соратники, целы ли друзья, она не знала…
Нигма больше всего на свете хотела, чтобы всё это закончилось. Прямо сейчас. В сию же минуту. Чтобы она могла выдохнуть и увидеть солнце.
Мироздание, будто насмехаясь над её желанием, не изменило себе и здесь, и Нигма, уставшая от борьбы, совершенно не удивилась — у неё просто не было сил, — когда оказалась прямо перед Ивартом, словно неведомая сила притянула её к нему.
Нить между ними, как натянутая струна, уплотнилась, зазвенела зовом тьмы, зовом хаоса, зовом судьбы. Иварт, оттолкнув от себя ногой очередного убитого врага, словно избавляясь от ненужного хлама, поднял голову, безошибочно находя её взглядом в этом хаосе.
И то, что по определению призвано быть противоположностями — когда-то свет и тьма, когда-то добро и зло, — переплелось в один крепкий, неразрывный узел, притягивая их друг к другу шагами навстречу. «Ты перемешал наши сущности».
Тьма, точно ненасытное море, затопила всё вокруг огненным маревом, заставляя мир плясать в безумном танце, стирая границы реальности, превращая всё в сплошной хаос.
Не ослепляя — выжигая всё на своём пути, оставляя после себя лишь пепел и руины, безмолвие и вечную тьму.
Она дышала глубоко, шумно, с трудом проталкивая воздух в измученную глотку, отчаянно пытаясь урвать хоть немного ночной прохлады, но в лёгкие проникала лишь едкая гарь, разъедающая изнутри, а на языке оставался горький привкус пепла — напоминание о сожжённых мостах и разрушенных надеждах.
Не стоило закрывать глаза: за сомкнутыми веками таились худшие кошмары, но веки жгло, как раскалённым железом, а голова кружилась в безумном танце, унося прочь от реальности. Нигме казалось, она так и не смогла вернуться с того побоища, которым стал её дом, — место, которое она когда-то считала раем; словно призрак, навеки застрявший между мирами. Сто двадцать два года назад. Она всё ещё там, лежала поломанной куклой среди таких же мёртвых тел, забытая игрушка в руках жестокого ребёнка.
Убитых ею — её собственной волей, подпитываемой злостью, ненавистью и жаждой мести, что давно превратили её в монстра.
Не нужно было и закрывать глаза, чтобы вновь перенестись туда, к изломанному дому, где ветер зловеще выл в разбитых окнах, а вокруг, как разбросанные игрушки, рассыпались трупы противников с неестественно вывернутыми конечностями, застывшими в предсмертной гримасе, — словно они просто прилегли отдохнуть, устав от вечной борьбы.
Но Нигма знала: с выжженными насквозь глазами, полными ужаса, уже не подняться, уже не увидеть света.
Снова накатывала тошнота, как цунами, грозясь поглотить целиком, и она наклонилась, опираясь ладонями в дрожащие колени, пытаясь удержать равновесие, не упасть в эту бездну отчаяния. Рвать было уже нечем — только собственными внутренностями, выплёскивая наружу всю боль и тоску, но и этого было мало, чтобы очиститься, смыть с себя кровь и грехи. Кожу сдерёшь — но сути не изменишь, ты всегда будешь тем, кто ты есть.
Монстр. Монстр. Монстр, — эхом разносилось в голове, преследуя её, словно проклятие, навеки приклеившееся к имени. Слёзы, как жемчужины, катились по щекам, оставляя мокрые дорожки, и беззвучно капали в непроглядную темноту, растворяясь в бездне. Она смыла с себя следы чужой крови, насколько позволяли обстоятельства, но ощущение налипшего, въевшегося в кожу слоя — этой липкой, мерзкой субстанции, напоминающей о смерти и насилии, — никуда не делось, точно проклятие. Кровь, чужая, ею пролитая, висела на изорванной одежде тяжким грузом, свинцовыми гирями, тянущими на дно, — грузом, что вот-вот переломит хрупкие шейные позвонки.
Нигма выдохнула, словно из последних сил, исторгая из себя всю боль и отчаяние. И этот звук, вырвавшийся из горла, больше походил на тихий скулёж раненого животного, загнанного в угол и готового к смерти.
Пальцы дрожали, как тонкие оголённые ветви на осеннем ветру, пока она отчаянно пыталась убрать спутанные волосы от лица и избавиться от всех тех ужасных картин, что навязчиво всплывали перед внутренним взором, словно кадры из фильма ужасов.
Усеянный трупами Оникс, превратившийся в безжизненную пустыню. Растерянные, испуганные взгляды их людей, хаоситов, заглядывающих в бездну отчаяния. Крики выживших Ифритов, благоразумно отступивших, спасая свои жизни. Нигме хотелось растерзать себя, кусать локти, проклинать за то, что внутри вся содрогалась, сжималась в комок, как испуганный зверёк, когда вспоминала, как рядом с ней, точно мраморная статуя, выпрямился Иварт, до этого закрывавший лицо рукой, пытаясь скрыть эмоции.
И эта самая рука, обожжённая магией, чудом уцелевшая, сохранившая форму, но покрытая ожогами. Вонь горелой плоти, въевшаяся в память, преследовала её даже спустя много лет, отравляя существование.
Нигма, как безвольная кукла, уселась у старого замшелого ствола, наплевав на стылую землю, пропитанную кровью и пеплом, и обняла себя за колени, пытаясь согреться, найти хоть немного утешения. Во рту разливался мерзкий, тошнотворный привкус от многочисленных приступов рвоты, сотрясавших тело. Она сглотнула с трудом, тяжело, со всхлипом, пытаясь выплюнуть всю эту боль, всё это отчаяние, — так же, как отшатнулась в ту роковую минуту, заикаясь и тщетно пытаясь произнести одну-единственную, такую простую фразу, оправдываясь перед самой собой.
«Я не хотела… Я не хотела, чтобы это всё случилось…» Прохлада ночи пробирала до костей, сковывая их льдом, но не было ни малейшего желания призывать магию изнутри, чтобы согреться, особенно зная, на что она способна, какую цену придётся заплатить за мимолётное облегчение.
На что она, Нигмаруэтт Дуате, безжалостная Дуате, способна. Она — воплощение силы, способной не только созидать, но и разрушать, как безжалостный ураган, сметающий всё на своём пути.
От ведьм не стоило ждать милосердия, твердила она себе, пытаясь заглушить голос совести, пускай Иварт, с презрением относившийся к людским слабостям, говорил иное и насмехался над верой простых смертных в благодать тех, кто зачастую умирал по их же милости, становясь жертвами тёмных ритуалов.