Право имею

— Простите, — хрипло выговорил Громов, с явной неохотой отпустил мою руку и сделал резкий шаг назад. — Хорошего вам дня, Александра Николаевна. И ещё, совсем забыл.. Матушка и отец зовут вас в воскресенье к обеду. Придёте?

— Приду, — эхом отозвалась я и вышла в приёмную. Мотя тут же пристроилась рядом со мной. Я, вежливо попрощавшись с Алексеем Митрофановичем, пошла прочь.

Вышла на улицу и замерла, глядя перед собой ничего не видящим взором. В душе царило смятение, которое появлялось каждый раз, когда Пётр приближался ко мне на расстояние меньше метра.

— Влюбилась моя голубка, — по-доброму проворчала няня. — Пётр Ильич — достойный человек, если начнёт ухаживать, не отталкивай. А то вона, тот твой женишок, как у тебя беда с родителями случилась, испарился, только его и видели.

Я удивлённо покосилась на Мотю, но ничего не сказала. Тряхнув головой, с помощью Макара забралась в сани.

Итак, сердечные дела подождут, впереди три важные, можно сказать, судьбоносные встречи.

Сегодня я ехала собирать свою команду.

* * *

В санях, кутаясь в шубу, я в десятый раз перебирала в уме, что скажу. Папка с эскизами лежала у меня на коленях, и я придерживала её обеими руками, словно боялась обронить. В этой папке было моё будущее. Мне очень хотелось верить, что эти гениальные люди меня поймут.

Экипажная фабрика «Фрезе и К°» помещалась в Эртелевом переулке, в доме номер десять. Пётр Александрович Фрезе, горный инженер по образованию, человек под пятьдесят, дворянин, перенял дело у старого каретника Неллиса и поднял его так, что экипажи, сделанные на его фабрике, были известны всему высшему обществу Петербурга.

Прошлым летом он был в Чикаго, представлял свои экипажи на Колумбовой выставке и привёз оттуда бронзовую медаль. Человек умный, дельный, сам не чуждый изобретательству — он держал привилегию на собственную систему рессор.

А мою привилегию на «Бегунок Оболенской», как было решено назвать кульман, ещё не выдали. Но Пётр Ильич уверял, что это дело небыстрое и нужно просто набраться терпения.

Фабрика встретила меня запахом лака и клея, свежей кожи и опилок. Куда ни кинь взгляд, везде стояли кареты на разных стадиях работы: одни голым остовом, другие уже обтянутые, лоснящиеся чёрным лаком. Мастеровые в фартуках сновали между ними, где-то визжала пила, а ей вторил перестук молотков. Приказчик провёл меня через всё это в контору, где меня и ждал хозяин.

Пётр Александрович оказался крепким, плотным мужчиной с короткой седеющей бородой и спокойными, усталыми глазами. Фрезе в кабинете был не один, на кресле напротив стола сидел, закинув ногу на ногу, поджарый мужчина, с прямой спиной и резкими чертами лица, одет сдержанно, но богато. Что-то в том, как он держался, выдавало бывшего военного.

— Александра Николаевна Оболенская, — представил меня приказчик и вышел.

— Доброго дня, Александра Николаевна, — Фрезе встал, как и его гость. Оба слегка мне поклонились.

— Добрый день, Пётр Александрович. Матрёна Ильинична, моя компаньонка, — представила я свою спутницу.

— А это Евгений Александрович Яковлев, мой добрый знакомый, — в свою очередь, представили нам второго мужчину.

Ого! Удача! Оба мастера сейчас передо мной: каретник и моторщик, тело и сердце будущей машины! Сама судьба свела нас тут, чтобы я могла говорить с обоими сразу. Хороший знак.

— Прошу, присаживайтесь, — кивнул Фрезе на диван, стоявший поодаль. Мы с Мотей устроились на мягком сиденье. — Итак, я получил вашу записку, а теперь расскажите подробнее, что вас привело ко мне, сударыня? — в голосе его звучала любезность человека, принимающего именитую клиентку. Он явно ждал, что я закажу коляску.

— Я приехала не за экипажем, Пётр Александрович, — начала я, стараясь не показать волнения. — У меня для вас есть деловое предложение. По счастливой случайности господин Яковлев тоже здесь, ведь оно касается вас обоих.

Я раскрыла папку и положила на стол первый лист.

— Вот это вы оба видели в Чикаго. Самодвижущийся экипаж. Мотор вместо лошади. Бенц, Даймлер, французы из Панара. Диковина, над которой смеются в газетах.

Выложила второй лист рядом.

— А вот это — то, что я бы хотела воплотить в жизнь. Не повозка с приставленным мотором, а единое тело. Цельный, обтекаемый кузов, колёса под крылом. Никакого облучка и рессор каретного типа. Машина, которая пойдёт по дорогам России и вытеснит лошадь начисто.

Следом на стол легла третья бумага.

— А это мои выкладки.

В конторе повисла тишина. Мужчины наклонились над листами. Яковлев смотрел, скрестив руки на широкой груди. Фрезе нахмурился, сведя кустистые брови в одну линию.

На третьем листе они задержались дольше. На нём были мои расчеты. Сопротивление ходу я развела на две силы, потому что ведут они себя по-разному, и путать их нельзя. Первая — упор воздуха. Он растёт с квадратом скорости: вдвое быстрее — вчетверо тяжелее. И зависит от формы. Угловатый короб тормозит всей площадью, обтекаемое тело идёт легче в разы. Точного множителя я не писала, его берут из опыта, которого мне взять негде. Оставила отношение: короб против капли — раза в два, если не больше. Вторая — сопротивление качению. Эта сила от скорости почти не зависит, держится за вес. Цельная резина по укатанной дороге — около полутора фунтов на пуд. Про пневматику я пока не обмолвилась ни словом, держала её про запас. И главное. Мощность есть сила на скорость. Упор воздуха идёт по квадрату, значит, мощность против него уже по кубу: разгонишь вдвое — мощности нужно в восемь раз больше. Эту строчку я подчеркнула дважды. Потом прикинула в числах. Машина пудов пятьдесят, ход двадцать вёрст. На качение уходит силы две-три, на воздух при гладком теле — меньше четверти. С потерями около пяти. Ровно столько, сколько мотор Яковлева даёт сейчас. Этот итог я заключила в рамку.

— Я предлагаю вам, — продолжала я, и голос мой зазвенел от напряжения, — построить такую машину вместе. Вы, Евгений Александрович, создадите мотор, сердце автомобиля. Ваши двигатели хвалил сам Менделеев, я знаю. За вами, Пётр Александрович, кузов и ходовая часть. С меня замысел и деньги. Я вижу, какой эта машина должна быть, я могу её начертить, и у меня есть средства, чтобы за всё заплатить.

Я ждала их решения. Сердце колотилось где-то в горле.

Фрезе выпрямился первым, поскрёб бороду, посмотрел на меня, потом на рисунок, снова на меня, и на лице его проступило снисходительное выражение. Так глядят на ребёнка, прибежавшего хвастать пустяковой находкой.