Право имею

— Я готов содействовать следствию, — повернулся Андрей к Кобылину. — И скорблю о том, что имя Горчаковых оказалось связано с такой историей.

Фраза была приготовлена заранее. Даже «скорблю» он произнёс с нужной паузой. Пётр Ильич едва сдержал усмешку.

Через полчаса, когда был осмотрен ещё и особняк, отправились к Варшавской дороге.

Сани шли по Загородному проспекту к Обводному каналу. Мороз крепчал, от лошадей валил пар. На фабричных трубах дрожал серый дым. Вдоль канала тянулись закопчённые стены, склады, дровяные дворы да лавки для рабочих. Снег здесь был грязный, перемешанный с углём и соломой.

У товарных складов Варшавского вокзала их встретил околоточный надзиратель. Рыжебородый, с обветренным лицом. Представился Степаном Денисовичем Никандровым. Рядом с ним замер жандармский унтер-офицер при железной дороге.

— Господин пристав, — обратился Никандров, — Прохоров на месте. Я к нему заглядывал полчаса назад, будто по другому делу.

— Хорошо.

Контора Прохорова помещалась у входа на склад. Низкая комната, жарко натопленная, с медной плевательницей у стола и счётами под рукой. Над столом висела икона Казанской Божией Матери, у которой коптила лампадка.

Назар Игнатьевич Прохоров поднялся при их появлении. Высокий старик с длинной бородой, в добротном кафтане. Глаза маленькие, шустрые. Пётр Ильич заметил, как купец большим пальцем ласково погладил серебряную цепочку часов на животе.

— Чем могу служить, господа?

Кобылин предъявил бумагу.

— Имеется заявление о хищении имущества графини Оболенской. По показаниям свидетеля вещи из её дома доставлялись сюда двумя партиями: часть в пятницу вечером и часть минувшей ночью. Признаёте?

Назар Игнатьевич посмотрел на бумагу, потом на пристава.

— Признаю.

Никто его словам даже не удивился — старый скупщик выбрал линию, дававшую ему шанс выйти свидетелем.

— Показывайте.

— Прошу, — Прохоров взял связку ключей и повёл их вглубь помещения.

Склад был длинный, с земляным полом. Вдоль стен стояли тюки, ящики, бочки, всё под номерами и с ярлыками. Купец хранил товар аккуратно; даже ворованное, видно, любил держать с порядком.

В дальнем углу за дощатой перегородкой виднелся плотный брезент. Именно туда Назар Игнатьевич провёл посетителей. Под брезентом стояли четыре ящика, в которых лежало серебро и тонкий фарфор. Отдельно прислонённым к стене, стоял туго скатанный ковёр.

После тщательного осмотра не досчитались жемчужного колье Натальи Михайловны и серебряного лотка для карточек.

— Где эти предметы? — спросил пристав.

— Ушли, — вполне правдоподобно расстроенно вздохнул Прохоров.

— Куда?

— В Москву. Я ещё утром передал их через доверенного артельщика на Николаевскую товарную станцию. Оттуда и ушли десятичасовым поездом по Николаевской дороге.

Семён Афанасьевич резко повернулся к околоточному:

— Степан Денисович, отправьте телеграмму на Николаевский вокзал и московской полиции. Немедля.

— Слушаюсь.

Закончив, вернулись в контору. Прохоров достал из ящика стола книжку, две расписки и доверенность. Положил перед Кобылиным, потом, помедлив, вынул ещё один сложенный лист.

— Что это?

— Расписка Анисима Лушкова.

Кобылин развернул бумагу, пробежал глазами и передал Громову.

«Получено от купца второй гильдии Прохорова Назара Игнатьевича задатком восемьсот рублей в счёт продажи имущества, поименованного в прилагаемой описи. Оставшуюся сумму две тысячи четыреста рублей обязуюсь получить по передаче товара. Декабря двадцать шестого дня тысяча восемьсот девяносто третьего года. А. П. Лушков».

Пристав сложил расписку, а Пётр думал, что Горчаков знатно подстраховался, выстроив себе чистое алиби заранее. По этой статье князя нельзя было привлечь ни одной бумагой.

— Расписку изымаем как вещественное доказательство.

— Разумеется.

— Назар Игнатьевич, вы сейчас дадите подробные показания: кто приезжал, во сколько, что говорил, как выглядел, кто разгружал, какую сумму получили и какие бумаги подписали.

— Всё скажу, спрашивайте..

* * *

Дорогие читатели, с праздником! С Великой Победой нас!!!