Системный рыбак 16

— Половина за несколько дней работы в упряжке? У вас талант к бизнесу. Совести ни грамма, зато аппетиты огромные.

Красный переговорщик воспользовался паузой и боком попятился к плоту. Я захлестнул его Духовным Хлыстом за заднюю ногу и оттащил на место. Вся стая сделала вид, что он просто отходил подумать.

Я постучал по лиане на хвосте и дополнил рисунок. Над рекой появились солнца, под каждым я нацарапал пять рыб. Одну сдвинул к семи камешкам, остальные четыре — к щепке. Каждый вечер я отдаю стае пятую часть дневного улова. Свежая рыба сама приплывёт к ним на ужин.

Рядом со щепкой я нарисовал маленькую миску для себя. Вожак кончиком клешни стёр её.

Я заново прочертил миску и с намёком воткнул рядом острогу. После короткого раздумья миска осталась в контракте.

Крабы сомкнулись вокруг вожака. Панцири стукались, клешни щёлкали, глаза на стебельках поворачивались то к туше угря, то к рисунку на песке. Началось заседание совета директоров. Я ждал в стороне, опершись на острогу. Красный снова попытался улизнуть к плоту. Я молча подцепил его Духовным Хлыстом и вернул в круг. Заседание продолжилось с прежним достоинством.

Наконец вожак прислал новую картинку. Лиана на хвосте лежала на пару шагов ближе к голове.

Я подошёл к туше и сдвинул отметку на полшага к кончику хвоста.

Вожак торопливо защёлкал.

Я вернул лиану на прежнее компромиссное место. Краб с золотой крапинкой ещё немного посверлил меня глазами, затем выставил раскрытую клешню.

— Вот и договорились.

Я ударил ладонью по клешне.

ДЗАНГ!

Звон прокатился над отмелью. Договор, где одна сторона молчала, а вторая рисовала палкой, вступил в силу при пятнадцати свидетелях с глазами на стебельках.

Сговорённую линию отреза я тут же процарапал острогой по чешуе хвоста. Деловой опыт подсказывал: платочек в окончательную цену крабы всё ещё включали.

Из строя по щелчку вожака вышли шестеро, самые здоровенные. Седьмым встал он сам. Упряжь я сплёл из лиан толщиной с запястье, а постромки завёл под панцири, за корни клешней. Крабы стояли смирно. Я ходил вдоль упряжи, а все четырнадцать глаз на стебельках поворачивались следом.

Первые сто шагов заставили меня усомниться в затее. По суше семёрка шла вразвалку и вперекачку, постромки дёргались вразнобой, а плот то замирал, то бился днищем о гальку. Я уже прикидывал, где сяду переделывать упряжь.

А потом дно ушло вниз.

Семь панцирей разом легли в воду, ножки загребли широкими синхронными движениями, постромки натянулись струнами. Плот рванул так, что я сел на брёвна. Берег поехал назад, под настилом зашумела вода, за кормой встал бурун. Моя баржа с горой мяса обгоняла курьерскую гондолу, хотя шла против течения. Крабы только набирали темп.

— Вот теперь поговорим, — сказал я реке и устроился поудобнее.

Дальше потянулись дни, похожие друг на друга, как брёвна в настиле моего плота.

Река текла мне навстречу. Мангры и белый песок устья сменились глинистыми обрывами, потом пошли холмы в террасах, деревеньки на сваях, паромные канаты, дозорные вышки над водой. Дважды по берегам вставали городки покрупнее, с каменными молами, и оба раза набережные замирали.

Я их понимаю. Против течения, без паруса и вёсел прёт плот размером с торговую баржу, на плоту холм чего-то под листьями, а перед плотом семь бурунов.

Раз навстречу попалась лодка с практиками. Прошла шагах в двадцати. Четверо на борту разом опустили удочки и проводили нас круглыми глазами. Один сложил пальцы в знак от злых духов. Второй, поумнее, на всякий случай поклонился.

Свободного времени было море, и я тратил его по назначению. Локатор подсвечивал косяки, Тысячелетняя Удочка выдёргивала из глубины серебро и перламутр, заброс за забросом. Улов я перекладывал слоями сохраняющих листьев, которых надрал на острове с хорошим запасом. К третьему дню на корме выросла гора рыбы в мой рост. Ещё через пару дней гора потребовала отдельной обвязки и начала всерьёз спорить размерами с угрём.

Каждый вечер я выдавал крабам оговорённую долю. Семёрка выстраивалась вокруг плота полукругом и хрустела так, что с берега взлетали птицы. Себе я жарил на глиняной подушке самое жирное из дневного улова. Шкура в уголь, мясо у кости едва схватилось, ложка кислых ягод сверху. После такого ужина крабы гребли веселее. Подозреваю, из солидарности.

Вечерами, когда упряжка вставала на отдых у песчаных кос, я доставал из перстня дневник Глоссандра и перечитывал по паре страниц. Легче от этого дневник не становился. Я закрывал книгу, смотрел на воду и говорил себе: по очереди. Сначала дом.

А ещё я считал дни. Выходило впритык. Если крабы держат ход, к поединку с Леопольдом я успевал тютелька в тютельку, с запасом в день по самому оптимистичному счёту.

На очередном вечернем переходе за излучиной из речной дымки поднялась знакомая скала. Ярусы огней над чёрным частоколом мачт. Звезда Полуночного Раскола во всей красе. Я встал на ноги, постучал острогой по хвосту угря и указал на знакомую скалу. Вожак понял: осталось сделать последний рывок.

Буруны за крабами встали в человеческий рост.

Доки Винтерскай я нашёл взглядом издалека, по огням. И чем ближе мы подходили, тем меньше мне нравилось то, что я вижу…

У пятого причала горели факелы. Много факелов. Под ними колыхалась толпа, и над водой долетали крики, злые, на два лагеря. У самого края стоял Морган. Даже отсюда я видел плечи, поданные вперёд, и кулаки у бёдер.

Морган собирался ударить первым, а последствия разбирать потом. Рядом Элиза, руки сжаты у груди, на щеках мокрые дорожки. За ними стеной выстроились мои воины Винтерскай, полсотни факелов над татуированными рожами. А напротив, между складами, темнел строй при оружии, с нашивками чужого дома. Так. Разберёмся.

С нашей стороны строя доносилось рычание. Знакомое, на два голоса: низкий раскат тигра и злое шипение из-под свай.

За полсотни шагов до причала бронзовая тень на дальнем краю дока вскинула голову. Рид. Секунду он стоял неподвижно. Потом над доками поднялся вой. Первые секунды в нём слышался плач по покойнику. Затем голос сорвался, дал петуха и перешёл в рёв такой силы, что с ближних крыш снялись чайки. Вода у свай вспухла горбом, и из-под причала поднялся перламутровый панцирь, едва протискивающийся между сваями.

БАБАХ!

Плот вломился в отбойные брёвна. Причал натужно скрипнул, факелы качнулись, семь крабов один за другим полезли по слипу на отмель, роняя потоки воды. Крики стихли разом. Кто-то уронил факел. В наступившей тишине вода ручьями стекала с крабьих панцирей. Вся толпа, оба лагеря, смотрела молча: на меня, на крабов, на гору рыбы, на тушу под листьями длиной в половину причала.

Я сошёл на доски босиком, с удочкой за спиной, и призвал в руку острогу.

— Что здесь происходит?

Первой отмерла Элиза. Она пролетела разделявшие нас шаги и врезалась в меня так, что устоял я только благодаря среднему этапу культивации. Её кулаки ударили меня в грудь, раз, другой.

— Живой… — всхлипнула она мне куда-то в рубаху. — Мы же по вам… мы поминальные фонари жгли. Три ночи. Я вас похоронила, юный господин, понимаете вы это или нет⁈

— Понимаю, — я мягко придержал её за плечи. — Извини. Зверь попался упрямый, пришлось проедать путь наружу.