Системный рыбак 16

Точь-в-точь по описаниям из Зала Особых Рукописей. Там упоминались звери, добравшиеся до пика второй ступени: они начинают стягивать силу в одну точку и лепить из неё зародыш ядра. Ещё год-другой, и мой угорь ушёл бы на третью ступень, а таким зверем занялись бы уже совсем другие люди — и за совсем другие деньги.

Вместо этого он позарился на шарик вяленой рыбы с каплей жира. Судьба любит рыбаков.

Подъём туши выжал из меня семь потов. Перевернув зверя брюхом кверху, я дождался, пока туша начнёт всплывать, упёрся в хребет и погнал её к берегу толчок за толчком. «Ныряльщик» добавлял силы, мелководье добавляло злости. О том, чтобы выволочь этакую махину на сухой песок целиком, смешно было и думать. Загнав её на отмель, где прибой лизал кожу угря, я вытянул на берег только переднюю часть, до грудных плавников. Солнце за эту работу успело оторваться от горизонта и подняться на ладонь. Навык я после этого отключил.

Туша уходила с песка в воду почти на тридцать метров. Гора первосортной еды.

Сначала я попробовал короткий путь. Встал над местом, где под кожей прятался алый сгусток, отсчитал про себя ритм техники и ударил ребром ладони.

«Багряный Разлом» открыл новую рану, но жизненная сила из неё не сочилась. Осталась лишь обычная рана, ничего больше. Гримуар в моём Море даже страницей не шевельнул.

Я ударил ещё раз, всерьёз, с разворотом корпуса. Тот же результат.

Вот оно что. Техника пьёт живое. Пока в жертве бьётся жизнь, «Разлом» тянет её через рану, а мёртвое тело для него просто мясо. Сила в нём есть, но «Разлом» до неё не дотягивается.

Присев на корточки, я хмыкнул. Ирония выходила первосортная. Прикончи я угря демонической техникой, вся его сила утекла бы в облако ещё в пасти угря, и второе море сейчас, глядишь, уже сформировалось бы у меня внутри. Но я выбрал надёжность и выжег зверю мозг Пламенем. Сила осталась в туше. Сгусток за годы сросся с плотью намертво, каналы вросли в него по всей длине, и вырезать его отдельным куском означало расплескать всё по песку.

Гора мяса с сейфом внутри. Ключ от сейфа утонул вместе с жизнью зверя.

Я поднялся, отряхнул колени. Улыбка пришла сама.

Для культиватора ключа больше нет. А вот у повара он был всегда.

— Значит, придётся действовать по старинке, — сказал я туше.

Из перстня в ладони легли два акватариновых кинжала. Бледно-голубые лезвия поймали утреннее солнце. В толще металла перекатывались полосы света. Крутанув клинки, я повёл остриём вдоль тридцати метров превосходного сырья.

Оставался последний вопрос, самый приятный из возможных.

Что же из тебя приготовить?

Ответ поднялся из прошлой жизни вместе с жаром старой кухни.

Угорь просит огня и глазури. Жир у него лежит под кожей и в толще спинки. На медленных углях он плавится и пропитывает мясо изнутри, а сладко-солёная глазурь слой за слоем запечатывает сок и превращает кожу в лакированную корку. На московских банкетах я запёк сотни угрей. У угря была одна особенность: он прощает почти всё, кроме спешки. Градов формулировал короче: «Угорь сам себе соус. Твоя задача его надоумить».

Блюдом из угря будет Кабаяки. Точнее, его походная адаптация: без соевого соуса, мирина и саке, зато с тем, что найдётся в перстне. Лакированный угорь на углях. Из той самой сердцевины, где дозревал зародыш ядра.

Я начал с разделки.

«Духовный Кулинар» подсветил под кожей сеть бледных нитей, и я повёл кинжалом вдоль них, а мышечные волокна резал поперёк. Разрез вдоль нитей сберегает силу, а поперёк волокон делает кусок нежным. Кожа у угря вязкая, скользкая, обычный нож елозил бы по ней до вечера. Акватарин вскрыл её одним движением; лезвие даже не замедлилось.

Отруб я взял щедрый, длиной с меня, вместе с участком хребта, куда стекались каналы сгустка. Мясо вокруг сердцевины было темнее прочего и слабо светилось на срезе. Рубиновые жилы мерцали даже после смерти. Один неверный надрез, и вся эта сила уйдёт в песок.

Туша целиком в перстень не помещалась: отцовский склад в своё время проглотил двенадцатиметрового василиска, а угорь тянулся почти на тридцать метров и был куда толще. Такой улов буду трамбовать в хранилище кусками, а для этого тушу сперва надо разделать. Обмыв тушу прибоем, я накрыл её широкими листьями, напитанными духовной энергией: они сберегут мясо лучше любого ледника, а разбирать эти тонны предстояло днями. Кости и обрезь с отруба ушли в котёл.

Котёл, кстати, нашёлся в перстне. Простой, медный, из ресторанных запасов: Густо в своё время настоял, что повар без запасного котла позорит профессию. Я тогда посмеялся. Сегодня мысленно выписал ему премию.

Огонь я развёл на сухих пальмовых листьях, подложив куски жирного плавника, а затем дождался, пока пламя прогорит и под золой останутся красные точки. Рядом, на плоском камне, развернул походный мизанплас: крупная соль, бочонок мёда, кислые красные плоды из старых запасов, щепоть огненной корицы, пучок сушёного дикого чеснока. Полотенце из перстня на плечо. Кухня готова, гости в сборе, шеф трезв. Смена пошла.

Первым я поставил вариться бульон. В котёл легли кости хребта с головной обрезью и пара стеблей дикого чеснока, сверху — вода из ручья на краю пляжа. Пену я снял в три захода. Отвар сперва стал прозрачным, а затем приобрёл янтарный оттенок. Я уваривал его до тягучести. Критерий старый: капля с черпака должна повиснуть и подумать, прежде чем упасть.

В уваренную основу пошли мёд, сок кислых плодов, корица и немного соли. Кислое держит сладкое в узде, а корица греет след. Дождавшись, когда глазурь ляжет на лопатку тёмно-багряным глянцем, я снял её с огня.

Отруб я разделил на широкие пласты в ладонь толщиной. Те, что подальше от сердцевины, отправились в перстень, а сердцевинные легли на решётку из сырых зелёных веток, кожей вниз, над самым краем углей. Дальше началась та часть работы, которую со стороны принимают за безделье: сиди и слушай. Жир закапал на угли.

Ш-Ш-Ш!

Кожа начала стягиваться и шептать. Дождаться, пока жир зашкворчит без вспышек и хлопков, перевернуть, промазать глазурью. Снова перевернуть. Снова промазать.

Солнце тем временем перевалило зенит и покатилось к гряде. Куда-то делись часы. У огня они всегда пропадают первыми.

Слой за слоем глазурь темнела и набирала глянец, мясо белело до жемчужного, а рубиновые жилы в толще пластов медленно отдавали силу. «Духовный Кулинар» показывал это лучше любого окна в духовке: алый сгусток расплетался. Тепло и разрезы вдоль каналов сделали то, чего не смог мой «Разлом». Каналы, сходившиеся к зародышу, раскрылись, и запертая сила потекла по ним в мясо, пропитывая волокно за волокном. Освободить силу удалось только потому, что зародыш не успел стать настоящим ядром: готовое ядро никаким жаром не расплести.

Сейф открывался медленно: вместо отмычек работали жар и шипение жира.

На последнем слое глазури я провёл старый тест: постучал ногтем по коже. Кожа ответила сухим лаковым стуком. Значит, дошла.

Сняв угря с решётки на широкий глянцевый лист вместо блюда, я дал ему выдохнуть положенные минуты и разрезал. Срез заблестел. Сок вышел светлый, с розовой искрой, мясо держало форму и дрожало.

Подача вышла скромной: лист, кусок угря, полоска глазури и щепотка соли по краю. Ресторанный критик поставил бы мне на вид отсутствие приборов и приличных штанов. Ресторанного критика сюда тащили бы три недели на перекладных, так что обошлись без него.