Художник

Пожалуй, этюдник лучше оставить в подвале. Я вернусь за ним и за холстом чуть позже. Может быть, добавлю еще немного красок закатному солнцу – бордово-красному, с яркими красновато-розовыми прожилками. Чудесному. Но для начала нужно найти, из чего смешать еще один оттенок красного. Понять, сможет ли он передать хотя бы часть того, что я желаю показать миру.

– Да брось, дорогой, ничего страшного. – Голос матери становится громче и разборчивее, когда я поднимаюсь по лестнице и замираю у обшарпанной деревянной двери. За прошедшее лето я сильно вытянулся и сейчас едва не задеваю потолок макушкой. Здесь, в небольшом коридоре, ведущем к подвальной лестнице, слишком уж низкие потолки. – Я все приведу в порядок. Пожалуйста, ты не мог бы…

– Катись к черту, Офелия, – бросает отец брезгливо и чем-то грохочет. Наверняка снова смахивает под стол пепельницу или стучит ею о подлокотник дивана. Сбрасывает напряжение. Я наизусть выучил все его привычки. – И спиногрызов забери. Задолбали орать, голова уже от их воплей пухнет.

– Они же еще дети, Рич! Гарри еще даже трех нет!

Гарри не было и года, когда отец в последний раз прижигал мои запястья раскаленным ножом. Гарри мать всегда забирала с собой.

– Вот и следи за ними, раз они дети! Ты мать, это твоя работа!

Мать не из тех, кто станет возражать и спорить, наверняка она попытается вразумить отца – безуспешно, как всегда, – но прислушиваться к ним я не собираюсь. Незаметно выскальзываю в прихожую, ровно четыре секунды стою в тени массивного платяного шкафа и выхожу на улицу под очередной недовольный крик отца.

Никогда матери его не вразумить, но она больше не боится. Теперь она знает, что пригрозить ему можно телефоном, а еще можно крикнуть погромче и привлечь внимание миссис Харрис, которая на этот раз точно позвонит в полицию. И отец тоже об этом знает. Я научил его опасаться телефона так же, как опасалась меня соседская кошка.

Кошачья кровь все-таки совсем не того оттенка красного, но если смешать ее с акварелью, то выходит очень даже неплохо. Но неплохо – вовсе не то, чего мне хочется. Неплохо – то же, что и никак. Этого недостаточно. Должен существовать

идеальный

оттенок.

И когда-нибудь я его найду.

Аманда

01/2016

The kind of bad that make you feel good, good

God, the kinda wrong that make you feel right

The little death that make you feel alive

The kinda shouldn’t that mean that you should, should, should

Bones UK – Dirty Little Animals

На улице давно уже ночь: среди облаков и темных туч наверняка не видно ни луны, ни звезд, и все вокруг освещают фонари и бесконечное множество ярких вывесок. Но здесь, на старой заброшенной станции метро, нет ни окон, ни дверей, и понять, сколько сейчас времени, или узнать, ночь снаружи или день, не выйдет.

Я тянусь к телефону и смотрю на время: всего лишь половина третьего, а кажется, будто как минимум утро. Битый час сижу в углу и просто жду. Не знаю, зачем подчинилась и почему просто не поднимусь на ноги, не посмотрю, чем за единственной в помещении дверью занимается этот урод.

Слышится протяжный стон боли, а затем и пронзительный крик. Судя по всему, жертва наконец пришла в себя. Интересно, кто это. Не просто так монстр позвал меня сюда именно сегодня и велел сидеть в пустой, если не считать пары лампочек, комнате.

Впрочем, это и комнатой-то назвать сложно. Скорее каморка, которая предназначалась то ли для персонала, то ли для инвентаря, когда эту станцию еще планировали запустить.

– Твой выход, дорогая. – Из-за дверей наконец доносится голос монстра, и в нем слышится нетерпение: он не любит, когда я опаздываю.

А я не люблю, когда он мне указывает, и что теперь? Или все-таки люблю? Я слушаюсь его так часто, что перестаю понимать, действительно ли мне это так уж сильно не нравится. Однажды я даже назвала его… Нет, об этом и думать не хочется. Не стану я так его называть. Никогда больше.

Однако я все равно выхожу из каморки и оглядываюсь вокруг, оказавшись в ярко освещенном основном зале. Здесь куда просторнее, а на полу, между парой столов – высоким и пониже, на котором аккуратными рядами разложены инструменты, – скрючился от боли мужчина. На вид он не старше двадцати, светловолосый, он не связан, но мне ли не знать, что это и не нужно: монстр всегда пользуется препаратами. Когда-то я сама прошла через это – все тело парализовано, не получается пошевелить даже глазами, но ощущается каждое прикосновение, словно чувствительность выкрутили на максимум.

Воспоминания меня больше не тревожат: достаточно того, что их создатель стоит рядом, как живое напоминание о пережитом. Однако если прошлое остается в прошлом, то настоящее – это нечто совершенно иное. Неправильное, отвратительное и такое…

прекрасное

. Фу, до чего я докатилась. Нет в этом ничего прекрасного! Это я – я сама – извратила собственную шкалу ценностей, перевернув ее с ног на голову.

Стала таким же монстром.

– Ты просила научить тебя правильно обращаться с холстами. – Настоящий монстр наклоняется ко мне и вкладывает в ладонь длинный тонкий нож. Нетрудно догадаться, что это лишь один из множества инструментов сегодняшней ночи. – Вперед, покажи мне, что ты умеешь.

Ничего

. Сейчас я отчетливо понимаю, что не умею ровным счетом ничего: все мои умения основываются на воспоминаниях и коротких ударах ножом, которыми я оборвала жизни пары старшеклассников.

Бросив на монстра продолжительный взгляд, поджимаю губы. Он выглядит так, словно явился не на бойню, а в театр – в идеально выглаженной и наглухо застегнутой белой рубашке, с изящно завязанным и закрепленным несколькими зажимами красным платком вместо галстука, в таком же красном пиджаке. И его глаза, блестящие из-под художественно растрепанной челки, сверкают будто бы тоже красным.

Нет, мне просто кажется.

Родинка сегодня на своем законном месте.

Человек на полу смотрит на меня с животным ужасом, когда я склоняюсь к нему. Он еще двигает глазами, шевелит губами, но уже не оказывает никакого сопротивления: позволяет коснуться грудной клетки, примериться к сердцу. Становится совсем не по себе, когда я понимаю, что

ничего

не чувствую. Мне плевать, кто этот человек и откуда монстр его притащил, ждет ли его где-то там семья.

Он – холст, и эта мысль оседает незыблемой истиной в голове.

Что ж, некогда думать, правда? Я

хочу

попробовать,

хочу

научиться.