Художник

Платье пропитывается кровью насквозь, та стекает со стола и пачкает рукава рубашки, брызгами и потеками покрывает кисти рук. Тело Аманды продолжает подрагивать под напором инструментов, а крики постепенно сменяются надрывными хрипами. Она еще держится и дышит.

Я вижу и чувствую, как бьется под ребрами сердце. Самая красивая, спрятанная глубоко внутри часть человеческого тела. Из ее сердца должен получиться один из самых прекрасных цветов – иначе быть не может.

Восторг в ее восхитительных глазах так и не уступает места иным чувствам. Становится отчетливее, ярче, и я едва не тону в нем, подняв взгляд на Аманду.

– М… – Я знаю,

что

она хочет произнести. У нее не осталось сил, и с ее губ срывается лишь короткий, едва различимый звук. Но я

понимаю ее.

– Я вижу, дорогая. – Отвлекаюсь лишь на мгновение, чтобы склониться к ее лицу и прошептать: – Ты в таком же восторге, как и я.

Она еще жива, и ее губы все такие же горячие, когда я целую ее – несдержанно и нетерпеливо, как обычно делала она. Меня подстегивает запах крови, толкает вперед восхищение в ее сияющих все ярче глазах. Это последний поцелуй, который я могу ей подарить.

Искренний. И это она наверняка тоже понимает.

Когда я берусь за тонкую медицинскую пилу, Аманда почти теряет сознание. Веки дрожат, она из последних сил старается держать глаза открытыми и глухо, едва слышно скулит от боли. Ей не хочется так рано уходить со сцены, а мне не хочется ее отпускать. Я работаю медленно, наслаждаясь каждым ударом обнаженного сердца.

Совершенного.

Ребра с хрустом поддаются, но к тому моменту сердце бьется едва ощутимо. Я касаюсь его пальцами – ощущения без перчаток совсем другие – и завороженно наблюдаю за последними ударами. Восхитительные глаза Аманды уже несколько минут как закрыты, а я никак не могу забыть их выражения. Кажется, что те искры, за которыми я наблюдал в течение четырех лет, или те, которые видел восемь лет назад, не идут ни в какое сравнение с

этими

.

И мне жаль, что оценить этого она уже не сможет.

Сердце легко превращается в удивительно красивый цветок паучьей лилии. Я высекаю лепестки с ювелирной точностью, вкладываю в них всю свою любовь к настоящему искусству и составляю превосходную композицию. Вкладываю в ее грудную клетку живые цветы, вплетаю их в ее серебристые волосы. Они сочетаются с испачканным в крови алым платьем.

Она – совершенная, моя сорок четвертая по счету картина. Мой первый и единственный шедевр.

Я не в силах согнать с лица странную

влюбленную

улыбку.