Художник

Лоуренс

02/2019

Take my life

Like a killer in the night

Dangerous eyes

Cut through me like a knife

Left to bleed

Was I always meant to be

A victim in your crime scene?

Night Club – Crime Scene

В ее глазах я нахожу отражение собственных. Таких же ярких, сияющих в серости этого мира. Искры в них не гаснут ни на мгновение – сверкают и взрываются, подобно заточенным на самом дне сверхновым. Может ли творец мечтать о чем-то большем, чем с точностью выраженное в работе отражение его личности? Его взглядов, его мира – такого, каким он видел его годами.

Нет

.

Я искренне улыбаюсь и провожу пальцами вдоль ее ключиц, отмеряю расстояние до грудной клетки. Сегодня я не надел перчатки. Мою лучшую работу нужно чувствовать кожей, она достойна того, чтобы позволить ей ощутить на себе мои самые выверенные и точные прикосновения.

Сегодня Аманда пришла сама – без единого напоминания. Шлейф длинного красного платья тащился за ней, собирал на себя пыль и осыпавшиеся на пол лепестки цветов, а пышный ворот не скрывал черного ошейника. Она выглядела идеально для самого главного представления в жизни.

Сегодня, спустя четыре года, четыре месяца и четыре дня после моего освобождения из тюрьмы, она смотрит на меня восхитительными, до краев наполненными яркими искрами глазами и

понимает

.

Понимает без слов.

В отличие от других холстов, ее фиксировать я не стал. Она вольна выражать свои ощущения в самых смелых оттенках: мне хочется видеть, что еще она способна показать, прежде чем стать настоящим шедевром. Венцом творения.

Совершенством

.

Но она замирает сама. Подрагивает под легкими прикосновениями, прикрывает глаза и дышит коротко, прерывисто. Я ловлю себя на том, что ритм нашего дыхания совпадает. Никогда уже мне не найти такого идеального

инструмента

. Идеального

полотна

. Идеального

зрителя

.

Мой выбор сегодня – остро заточенный стек из тех, которые она когда-то принесла мне сама. Я медленно веду лезвием по ее бледной коже, и алые капли крови срываются вниз, исчезают в складках расстегнутого платья. Она выбрала красное, потому что понимала: шедевр можно написать лишь в этой палитре.

Я прикрываю глаза. Веки подрагивают от удовольствия, от предвкушения, а дыхание все-таки сбивается. Впервые за тридцать шесть лет я не в состоянии себя контролировать.

– Мастер. – Аманда приподнимается на локтях, едва заметно улыбается в ответ на пока еще такие легкие болевые ощущения. – Ты мной доволен, Мастер?

В этот день ей позволено практически все, и она этим пользуется: касается горячими ладонями моих щек, заглядывает в глаза и улыбается. Ее улыбка блаженна, словно у сумасшедшей, и искренна. Она ищет поддержки и похвалы. И я знаю, что ей хочется услышать.

Произнести этих слов я не могу: не чувствую так, как делает это она. Я вижу мир иначе, но она наверняка все поймет. Она единственная способна взглянуть на этот мир моими глазами хотя бы на мгновение.

– Ты совершенна, дорогая, – шепчу я ей на ухо, когда она тянет меня на себя. Пиджак пропитывается кровью. Плевать.

– Я достойна стать твоим шедевром? – Она дрожит, но не от страха.

– Ты, дорогая, – главная работа всей моей жизни. – Я разрываю наше странное объятие и встречаюсь с ней взглядом. – И ты станешь настоящим шедевром.

Кажется, в один момент в ее глазах застывают слезы. Я не успеваю рассмотреть, замечаю лишь короткую улыбку и то, как подрагивают губы, когда она тянется обратно ко мне и целует.

Поцелуй этот медленный и тягучий, до странного несвойственный такому нетерпеливому и резкому человеку, как она. Но я позволяю ей и его. Она первая и последняя моя работа, способная диктовать свои правила.

– Я так люблю тебя, Мастер. – Аманда судорожно обхватывает меня за плечи и прерывисто, сбивчиво шепчет. Нервничает.

– Я знаю. – Одним движением я заставляю ее принять прежнее положение. Несколько коротких порезов над сердцем до сих пор кровоточат. – Ты не могла меня не полюбить.

Моя работа с ней – тщательная и продуманная до мелочей. Я знал,

когда

и

что

стоило сказать, чтобы заставить ее медленно сойти с ума, потерять рассудок от зародившихся много лет назад чувств. На струнах ее души играть было ничуть не сложнее, чем на скрипке, и я прекрасно справился.

Короткие неглубокие порезы складываются в узор из новой паучьей лилии. В студии стоит их удушливый запах. Мне хочется подарить Аманде несколько приятных прикосновений, прежде чем перейти к созданию композиции. И ей нравится: ее стоны не имеют ничего общего с болезненными.

Цветы распускаются на бледной коже один за другим: под сердцем, под правой ключицей, под ребрами. Она извивается под прикосновениями, выгибается, царапает короткими ногтями о металлическую поверхность стола. Старается сдерживаться.

Понимает

.

– После этого, – выдыхает она, хватая меня за запястье, – ты забудешь обо мне?

– Произведения искусства создаются для того, чтобы их запомнили. – Мне приходится зафиксировать ее руки креплениями, а следом застегнуть их еще и на лодыжках. – Навсегда.

Еще немного, и она уже не сможет себя контролировать. Поддастся инстинктам, начнет непроизвольно брыкаться и попытается смазать идеальные линии. Сегодня я не могу позволить себе ошибиться.

Стек в руках сменяется скальпелем. Один надрез за другим лезвие рассекает плоть легче, чем нож разрезает масло. До кости остается меньше дюйма, в нос бьет резкий солоноватый запах крови.

В отличие от остальных холстов, Аманда –

совершенная

– заслуживает прочувствовать на себе каждый из составляющих картину мазков. Она прогибается в спине, кричит, и ее крики меня едва не оглушают.

Громче

. Хочется слышать малейшие оттенки эмоций, чувствовать, как ими она дополняет мою работу. Еще громче. Дерганные движения ее тела напоминают о судороге, но они прекрасны в своей беспомощности.

Когда-то я работал с холстами безо всяких препаратов: их неловкие движения хотелось прервать одним ударом, голоса – заглушить музыкой, от полных постыдного отчаяния глаз хотелось отвернуться, пока те наконец не станут красивее. Сегодня музыка – это ее пронзительные крики, а красота – ее уже сейчас полные восторга глаза.