Художник

Даже если руки на самом деле окажутся чужими, она никогда не сможет представить кого-то, кроме меня. Рейнард был недалек от истины, когда утверждал, будто у меня не поднялась рука ее убить, ведь похожее тянется к похожему. И под моим чутким руководством девчонка распустилась по-настоящему прекрасным цветком.

Перчатки намокают слишком быстро. Уверен, нас обоих встретят в аду с распростертыми объятиями, когда завеса нашего представления наконец опустится.

– Если тебя так ведет от чужих рук, то одним переломом дело не ограничится. – Я всего лишь играю с ней, но в ее глазах мгновенно отражается готовность протянуть мне обе руки. Это

заводит.

– Сломай меня целиком, Мастер, – хрипит она, почти касается моих губ своими и тянется к молнии на брюках. – Пожа-алуйста…

Сегодня я не собираюсь исполнять ее желания. Ей хочется стать моей жертвой – и это я знаю наверняка, – утонуть в океане боли и превратиться в настоящую картину. Когда-нибудь мы дойдем и до этого, но сейчас я снимаю и отбрасываю в сторону перчатки, чтобы познакомить девчонку совсем с другими ощущениями.

– Такую привилегию нужно заслужить, дорогая, – произношу я прямо ей в губы. – А ты сегодня совсем не стараешься.

Она явно хочет возразить и уже приоткрывает рот, когда я затыкаю ее грубым требовательным поцелуем. Крепко стискиваю ладонями бедра и сам направляю член внутрь, задавая нужный темп. На четыре счета, до смешного медленный и тягучий, почти мучительный.

Стонами девчонка разрывает поцелуй сразу же. Пытается возражать и вырываться из цепкой хватки, но у нее не хватает сил – ни физических, ни моральных. Зрачки расширяются, вытесняя радужку подобно тому, как желание вытесняет все остальные эмоции. Ей давно уже не нужны никакие стимуляторы: рядом со мной она сходит с ума и без них, теряет контроль, которым и без того похвастаться не может.

Впервые я позволяю ей смотреть мне в глаза, когда мы занимаемся любовью. Позволяю вглядываться в отражающиеся в них эмоции и видеть, как искажаются от удовольствия черты лица.

Терпеть становится невыносимо, хочется сорваться и ускориться, сжечь ее дотла парой коротких движений, но я не сбиваюсь с ритма. Желая получить больше, девчонка нетерпеливо бьется в моих руках и не оставляет попыток ускориться.

Наивная.

– Ма-астер, – хнычет она, хотя слетевший с ее губ титул все равно напоминает стон.

Мне хочется усмехнуться в ответ, но из горла вырывается лишь утробный рык. Терпение. Терпение. Терпение.

– Попробуй еще раз, – мое дыхание сбивается, – дорогая.

– Чтоб тебя… – На этот раз в ее стоне с трудом можно разобрать слова. – Мастер.

Вслед за дыханием сбивается и ритм. Я отпускаю контроль и позволяю девчонке пуститься во все тяжкие: движения ее бедер мгновенно становятся частыми и сбивчивыми, словно она торопится получить все и сразу. Запускает обе руки в мои волосы, путает их, до боли стискивает пальцами и кусает мои губы в попытках поцеловать.

Только наши поцелуи не длятся дольше нескольких секунд – дыхание не позволяет.

Единственный мой короткий стон совпадает с волной накатившим оргазмом. На бледных, исполосованных шрамами бедрах девчонки красуются синяки от крепкой хватки, а ее губы кровоточат от болезненных частых укусов. Потянувшись пальцами к собственным, я медленно стираю с них кровь – ее кровь.

– Почему совсем без боли, Мастер? – Она утыкается мне в плечо, тяжело дыша, и едва-едва складывает буквы в слова. – Мне нравится, когда ты делаешь мне больно.

– Учись наслаждаться не только тем, к чему привыкла. Можешь считать сегодняшний урок подарком. – И я почти не вру, когда говорю об этом. – За твою самую яркую картину.

– Он не заслуживает называться картиной. – В ее голосе слышится мрачное удовлетворение, и вовсе не физической разрядкой. – Он просто набросок.

У нее забавные термины. Мне не пришло бы в голову назвать наброском ни одну из своих работ, за исключением тех, какие я писал когда-то на бумаге. На губах вновь проступает ухмылка, и теперь согнать ее с лица будет очень и очень сложно.

– Если твой отец – всего лишь набросок, то чего ты хочешь на самом деле?

– Я хочу стать твоим шедевром, Мастер.

Мой взгляд на нее цепкий и продолжительный. Не сомневаюсь, что именно этого ей хочется больше всего на свете – это мое собственное желание, вложенное в ее голову и взращенное там, подобно удивительному цветку. Желание

красивое. Удивительное.

Я исполню его, когда придет время. Ей уже не вырваться из моей смертельно крепкой хватки, даже если когда-нибудь захочется.

Но я знаю, что не захочется. Мой дорогой инструмент –

Аманда

– давно стала частью меня.