Художник

Марк наверняка думал точно так же, когда тащил меня сюда.

– Господи, хватит! – воет он, катаясь по земле от боли.

Я вижу, насколько ему страшно. Не осталось и следа от Марка-храбреца, уверенного в своих силах и в том, что меня – забитую Аманду безо всяких эмоций – никто не станет искать. Интересно, нравятся ли ему мои эмоции сейчас?

Мои серые, совсем недавно такие безжизненные глаза, наверное, горят огнем, а на бледных губах играет улыбка. Я замахиваюсь вновь и вновь и не понимаю, почему ощущения такие ненормально приятные. Хочется разорвать Марка в клочья за то, что он намеревался со мной сделать, и заставить страдать так, как он еще не страдал в своей никчемной жизни. Футбол? Никогда больше он не будет в него играть. Смешки с девчонками из группы поддержки? Они уже не посмотрят в его сторону. Трахнуть меня и оставить в старом парке умирать? Я позабочусь о том, чтобы этого не произошло.

Теперь смеюсь я – громко, ярко и пугающе холодно. На моих руках кровь, черная толстовка тоже кое-где перепачкана, а на душе царит невероятное умиротворение, словно с плеч наконец-то свалился даже не камень, а чертова гора. Почему причинять боль другим так приятно? Почему мне так нравится чувствовать забивающийся в ноздри запах свежей крови и видеть, как тот, кто сам хотел избавиться от меня, бьется в агонии и стонет от боли?

Мне до усрачки страшно, но остановиться я уже не смогу. Гнев и ненависть – не только к Марку и всем тем, кто пытался меня сломать, но и к самой себе – застилают глаза. Из чистого любопытства, вспоминая, что произошло со мной в далекие четырнадцать, я касаюсь его шеи.

– Нет! – Марк снова кричит. Дергается. Как я могу оставить что-нибудь осмысленное на его коже, когда он не замирает ни на мгновение? Я бью его рукоятью ножа в висок. – Хватит, больная ты сука! Чего ты хочешь?

– Заткнись, пожалуйста, – улыбаюсь я удивительно вежливо. – Мешаешь.

– Что тебе нужно? Деньги? Внимание? Чего тебе, блядь, не хватает?! – Марк пытается стиснуть мне горло, но в этот момент я нажимаю лезвием на кожу прямо у него под кадыком. Урод замирает. Его трясет, глаза наполняются слезами. – Прошу, остановись, пока еще не поздно. Я обещаю, что никому тебя не сдам… Просто хватит…

Медленно, самым кончиком лезвия я вывожу на тонкой коже причудливые линии – лилии, – а Марк плачет как девчонка.

На мелкую, блестящую от крови лилию даже смотреть противно.

– Нет! Нет, господи, нет! – в отчаянии, почти истерике вопит он, прежде чем я заношу нож и со всей силы вонзаю прямо в ненавистный цветок.

Вместо последних слов у Марка – невнятное бульканье и отвратительный хлипкий звук, с которым нож выходит из еще горячей плоти. Я перевожу взгляд с безжизненных глаз на окровавленную сталь и обратно, стараюсь осознать, что произошло. Меня распирает от смеха: я хохочу так громко, что кажется, будто еще чуть-чуть, и в парк слетится весь город.

Город от нас очень и очень далеко.

В старом парке сегодня ни души, лишь прохладный ветер колышет кроны деревьев, а те отбрасывают на землю причудливые тени. Сейчас, когда на Лос-Анджелес опустилась ночь, свет огромного костра превращает эти тени в настоящих фантомов чужих кошмаров и желаний.

Я стою близ пламени в черной футболке. В кармане джинсов покоится нож, а плотная толстовка сгорает в прожорливом огне вместе с телом Марка Гордона. Он умер так уродливо, но горит так красиво, что невольно засматриваешься. Бьющий в нос до тошноты сладкий запах нравится мне куда меньше, чем запах крови. И я уверена, что скоро меня начнет тошнить не только от него.

Марка не станут искать в этом богом забытом месте. А если когда-то и найдут, то он был достаточно глуп, чтобы стать жертвой лесного пожара.

Выбираясь оттуда, я снова улыбаюсь.

До чего же странно чувствовать себя

живой

.

Аманда

04/2014

All of these voices inside of my head

Blinding my sight in a curtain of red

Casey Edwards – Devil Trigger (feat. Ali Edwards)

Сегодня мне душно в моей же комнате. Душно в собственном теле. С самого утра мутит, хочется выцарапать себе глаза каждый раз, когда я заглядываю в зеркало. В них плещутся до ужаса яркие искры, а под ними залегли глубокие синяки размером с Аризону.

Я обхватываю голову руками и зарываюсь глубже под одеяло. Страх прошивает все тело, заставляя битый час дрожать в постели, время от времени кое-как добираясь до ванной. Утром вид у меня был настолько хреновый, что отец разрешил остаться дома: подумал, будто я заболела, хотя он ни малейшего понятия не имеет о том, что происходит со мной

на самом деле.

Я убила человека. Жестоко и так пугающе легко. И ведь мне понравилось чувствовать власть над чужой жизнью, понравилось наблюдать, как та утекает сквозь пальцы, растекаясь лужами крови по влажной земле парка, пачкая листья и мох. Блядь! Отчаянный крик звучит глухо из-за подушки, когда я прихватываю ее уголок зубами.

Крики Марка до сих пор эхом отдаются в голове. Я слышу их и вижу его полные ужаса глаза: в тот момент ему наверняка было куда хуже, чем мне сейчас. Неужели я превращаюсь в монстра? Я больше не человек? Такая же, как и он? Тошнота новой волной подкатывает к горлу, так что приходится кубарем скатиться с кровати и броситься в ванную.

Желудок стягивает судорожными спазмами, и меня несколько раз рвет. Сил нет даже разогнуться, так что я хватаюсь за керамические бортики ванной, лишь бы удержаться и не свалиться на пол. Только понять не могу, выворачивает меня от то и дело всплывающих перед глазами картин и воспоминаний о жуткой вони горящей плоти или от самой себя. Не могу понять, пугают меня ненормальные, неправильные ощущения или то, что меня могут поймать.

Убийство не глупая подростковая шалость, а тяжкое преступление. И ведь рано или поздно тело Марка найдут. Или то, что осталось от его тела. Я собственными глазами видела сегодняшний новостной сюжет о том, что тот самый парк выгорел наполовину – там слишком сухо, так что пламя поглотило не только тело Марка, но и деревья, прослойку из листьев и мха, часть почвы. И мою толстовку. Эта неуместная мысль вызывает нервный смешок.

Честно говоря, толстовка-то была мне куда дороже погибшего Марка.

«У тебя восхитительные глаза». – Знакомый голос звучит в голове так отчетливо и громко, что я испуганно оборачиваюсь, словно его обладатель стоит у меня за спиной.

Никого

.