Художник

Терренс Хартфилд

11/2016

There will be blood, run for your life

Go on and say, go on and say your last goodbye

There will be blood, you’re go

You’ll never make it, never make it through the night

Kim Petras – There Will Be Blood

Я слежу за этой девушкой уже несколько месяцев и никак не могу понять, что же с ней все-таки

не так.

Студентка второго курса Калифорнийского института искусств с самыми разносторонними интересами: я замечал ее на художественной кафедре, видел среди институтских музыкальных коллективов и однажды лично столкнулся на занятиях танцами. Именно тогда, когда преподаватель поставил нас партнерами, я заглянул в ее серые, словно расплавленное серебро, глаза и понял: что-то не так.

В ее глазах плескался океан самых разных эмоций и ощущений – в них легко можно было заметить то же вдохновение, что преследует других студентов института, яркую искру веселья или ноты самодовольства. Но я заметил и кое-что еще. Плохо скрываемую одержимость, проскальзывающие время от времени злость и кровожадность.

Такие глаза я часто видел у людей на работе: у подозреваемых, у склонных к жестокости малолетних детей, которых приводили в участок родители или учителя. И только потому не попытался заговорить с ней, не стал навязывать свое общество, лишь наблюдал со стороны.

Нужно было узнать, верны ли мои догадки.

Я следил, как она писала картины неподалеку от кампуса. Преимущественно пейзажи или портреты – то же самое, что писали ее сокурсники. Но иногда среди работ встречались

совсем другие

картины. Например, бескрайние поля популярных в странах Азии ликорисов, изображения человеческих сердец, достойные места в анатомическом атласе, изуродованные гуманоидные фигуры. Это все еще выражение ее взглядов через искусство или один из тревожных звоночков?

Живет она в кампусе. Общается с однокурсниками, шутит и часто пропадает где-то ночами. Иногда возвращается в свою комнату не одна. Не единожды я замечал ее в компании одного и того же мужчины. Он показался мне смутно знакомым, но он явно не студент и не преподаватель: в институте я его никогда не замечал, да и в их отношениях разобраться у меня не вышло.

Скорее всего, они встречаются, хотя я бы назвал это иначе.

– Мастер! – Однажды я услышал, как она обращалась к мужчине. Улыбалась и едва не вешалась ему на шею.

– Сколько раз нужно тебя наказать, чтобы наконец привить манеры, дорогая? – Мужчина в тот день тоже улыбнулся ей, но со стороны это выглядело как звериный оскал. Он протянул ей руку, и она послушно протянула свою в ответ, словно и не пыталась мгновением ранее обнять его. – Пойдем, сегодня у нас непозволительно много дел и чертовски мало времени.

Тогда и у меня не было времени за ними следить, и теперь остается лишь гадать, не скрывались ли в глазах этого человека те же злость и кровожадность, что и в ее. Впрочем, я-то лицо заинтересованное, не мне судить.

Мне претят такого рода отношения, понятия не имею, что люди находят в возможности подчиняться или доминировать, чем их увлекают унижения или боль. Но дело даже не в этом. Эта девушка – Аманда Гласс – мне и самому симпатична, и до боли обидно проигрывать какому-то тридцатилетнему извращенцу.

Я слежу за Амандой вовсе не из профессионального интереса – из личного, а все остальное – ерунда и попытки выставить себя правильным. Сколько раз я говорил себе, что мне всего лишь хочется узнать о ней побольше или выяснить, чем она занимается, исчезая из кампуса на несколько дней, а иногда даже и недель? Что всего лишь хочется проверить наблюдательность и интуицию? Столько же раз, сколько оказывалось, что все это я делаю из ревности.

И даже имени соперника не знаю! Спрашивал как-то у знакомых Аманды, известно ли им хоть что-нибудь о загадочном мужчине, но всегда натыкался на глухую стену непонимания: ребята пожимали плечами и отвечали, что Аманда никогда не зовет его по имени. Как и я, они лишь периодически видели их вместе.

И сильно сомневаюсь, что этого человека на самом деле зовут Мастер.

Но сегодня Аманда одна. Я иду следом за ней от здания института, стараюсь держаться в тени. У нее легкая пружинистая походка – в который раз удивляюсь, как она целыми днями ходит на каблуках, – и кажется, будто она напевает себе под нос, хотя отсюда толком не слышно.

Пару раз Аманда оборачивается, вынуждая меня прятаться за углами домов, за припаркованными близ домов машинами, словно вора. Показываться ей на глаза все-таки страшновато. Ставлю десятку, она сочтет меня ненормальным или сумасшедшим, если узнает, что я следил за ней.

А если пронюхает, что продолжается это уже несколько месяцев… Хотя кто знает, может, ей и такое нравится. Любой на моем месте просто подошел бы к ней и начал общаться, а то и напрямую спросил бы, не хочет ли она пойти на свидание. Да что там спрашивать, я и так в курсе, что не хочет.

Так и оставшись стоять за углом одного из зданий близ давно остановленной стройки, я обреченно вздыхаю.

– Что, устал за мной идти? – весело спрашивает Аманда, и я буквально подскакиваю от неожиданности.

Когда? Когда она заметила, когда успела развернуться и дойти до моего импровизированного убежища? Я нервно сглатываю. Не так я представлял себе тот день, когда наконец-то с ней заговорю.

Глаза Аманды блестят, словно у пьяной, подол длинного черного платья и распущенные серебристые волосы едва заметно колышутся под напором прохладного осеннего ветра. Несколько мгновений я просто смотрю на нее, будучи не в силах отвести взгляд.

И все-таки

что-то не так.

– И давно ты заметила? – спрашиваю я, нервно ероша волосы на затылке. Как же так вышло? Уверен, я всегда действовал аккуратно, не давал повода.

– Пару недель назад. – Аманда облизывает губы и улыбается.

Не понимаю, должно это выглядеть соблазнительно или пугающе. Язык ее тела – от позы до привычки покусывать нижнюю губу – кричит, что она вовсе не против, чтобы я приблизился к ней и приобнял, а то и пригласил к себе. А здравый рассудок твердит, что все это обман.

Я же видел,

какими

глазами Аманда смотрела на того мужчину, имени которого никто не смог назвать. И знаю, что она никогда не обратит внимание на кого-то вроде меня.

А вдруг она просто хочет наказать меня за то, что я следил за ней целых две недели? Я позволяю себе короткий смешок, когда представляю лицо Аманды, узнай она, что я следил за ней далеко не две недели и даже не месяц.