Туман

Он прошёл мимо сверкающего чёрного «Кадиллака», который каким-то чудом уцелел в этом аду. Рядом с ним на корточках сидел мужчина в дорогом, хоть и запачканном деловом костюме. Он методично, с невероятной сосредоточенностью, полировал хромированный колпак на колесе автомобиля. Он втирал полироль в металл, добиваясь идеального блеска, не обращая никакого внимания на горы мусора вокруг, на крыс, снующих у его ног, на далёкий вой сирен. Его мир сузился до этого маленького, блестящего круга. Он полировал машину, которой некуда было ехать, в мире, которого больше не существовало.

Старик остановился на мгновение, глядя на него. Он видел подобное на войне. Когда разум не выдерживает ужаса, тогда он цепляется за бессмысленный ритуал, за привычное действие, создавая островок порядка в океане безумия. Этот человек не был сумасшедшим. Он был сломлен.

Дальше по улице грохотала музыка. Из распахнутых дверей бывшего банка, превращённого в сквот, доносился оглушительный, рваный бит. Внутри, в полумраке, под вспышками самодельного стробоскопа, дёргались в лихорадочном танце несколько десятков человек. Это была не вечеринка. Это была агония. Молодые и старые, в деловых костюмах и в рванье, они двигались с закрытыми глазами, с искажёнными лицами, словно пытаясь вытрясти из себя душу, сжечь себя дотла, пока до них не добрался туман. Их движения были резкими, отчаянными, полными не радости, а боли. Это был танец на краю могилы, последняя попытка почувствовать хоть что-то, кроме страха.

Стоун отвернулся. Он свернул в тихий переулок, чтобы уйти от этого грохота, и замер.

Здесь, прислонившись к обшарпанной стене, сидел пожилой мужчина с виолончелью. Инструмент оказался старым, его лакированные бока были поцарапаны, но в руках музыканта он оживал. И музыка, которую он играл, была невыносимо прекрасна. Это была не просто мелодия. Это был плач по ушедшему миру, реквием по красоте, гармонии и смыслу. Звуки виолончели, глубокие и печальные, плыли над грязным переулком, и казалось, что сам город на мгновение замер, прислушиваясь.

Вокруг музыканта собралось несколько человек. Они не аплодировали. Они просто стояли и слушали, и на их измученных лицах отражалось что-то давно забытое, человеческая скорбь, а не животный страх. Джед не разбирался в классической музыке, но эта мелодия проникла ему под кожу, затронув струны, о существовании которых он и не подозревал.

Музыкант играл с закрытыми глазами, и по его щеке катилась одинокая слеза. Он не просил денег. Он просто прощался. Прощался с миром так, как умел. Да, определённо, это было страшнее любого крика.

Пройдя дальше, Джед увидел толпу, собравшуюся у подножия высотного жилого дома. Люди не кричали, не паниковали. Они просто стояли и смотрели вверх. Джед проследил за их взглядами. На краю крыши, на самом парапете, стояла крошечная фигурка женщины в белом платье. Ветер трепал её волосы и подол. Она не колебалась. Она просто смотрела вниз, на город, на толпу. Кто-то внизу снимал происходящее на телефон. Кто-то крикнул:

— о, боже! Давай, прыгай уже, не тяни!».

Джед почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он видел, как люди убивают друг друга. Он видел, как они умирают от голода и болезней. Но он никогда не видел, чтобы смерть другого человека превращалась в зрелище, в развлечение для толпы, потерявшей последние остатки сочувствия. Он не стал ждать развязки. Он развернулся и почти бегом пошёл прочь, не разбирая дороги, прочь от этого театра абсурда, прочь от этого кладбища человеческих душ.

Город не просто умирал. Он гнил заживо. И этот запах гнили был страшнее запаха смерти, который ждал их всех в молочной мгле на горизонте.

Пройдя ещё около десятка метров, Стоун замер. На обочине, у стены, поджав под себя ноги, сидела знакомая фигура. Рыжие, но теперь уже тусклые и грязные волосы, изодранная майка на тонких лямках, осунувшееся лицо. Голые ноги, свежий синяк на скуле.

«Не может быть, — пронеслось в голове. — Сегодня прямо какой-то день встречи».

Помедлив с минуту, он всё-таки подошёл и остановился напротив. Девушка подняла пустые глаза и посмотрела на него. Это была Ава Сент-Клер. Одна из спутниц миллиардера.

Её вид был довольно плачевным. От былой холёной красавицы не осталось и следа.

— Что ты здесь делаешь? — тихо спросил Джед.

— Сижу, — ответила она безжизненным голосом.

— Долго сидишь?

— Не знаю. День. Может, два.

— А почему сидишь?

— Жду.

— Чего ждёшь?

— Не знаю, — пожала она худыми плечами. — Конца, наверное.

— Где Адамс? Где остальные?

На её губах появилась слабая, горькая усмешка.

— Адамс…

Девушка убрала волосы с лица.

— этот ублюдок попытался нас продать.

— Продать?

— Какому-то местному бандюку. За место на частном самолёте. Зои и Лекси… их увели. А я… я врезала ему коленом между ног, когда он не ожидал, и сбежала. С тех пор скитаюсь.

— И что ты делала всё это время?

Она отвела взгляд.

— Выживала, — прошептала рыжеволосая. — Торговала собой. Чем ещё я могла? Ночевала в подъездах, на чердаках… а теперь… теперь я просто устала. У меня больше нет сил.

— А почему не вернулась на яхту?

Девушка медлила с ответом, теребя край рваной майки.

— Боялась.

— Чего боялась?

— Вас.

Она наконец посмотрела ему в глаза, и в них блеснули слёзы.

— Что не примете. Что прогоните. После того, как я себя вела…

Джед долго молчал, глядя на неё. Он видел перед собой не заносчивую стерву, а сломленного, напуганного ребёнка.

— Есть хочешь? — вдруг спросил он.

Девушка неуверенно кивнула, не веря своим ушам.

— Пойдём.

— Но… ваши… на яхте…

— Их там нет, — сказал Джед. — Пойдём.

Он помог ей подняться. Она шаталась от слабости. И они вместе пошли по заполненным улицам. Молча, каждый погружённый в свои мысли.

— Эй, слышь, дед, сколько за девочку?

Это был бородач,. Крупный мужчина лет сорока, который, как и многие решил остаться в городе. Или просто не имелось возможности выбраться. Впрочем, некоторые пошли пешком.

— Не продаётся, — ответил Стоун на английском.

— Чего? Чего ты сказал, старый сморчок?

Старик повторил на русском.

— Нет.

— Что, нет? Тебе жалко? Завтра нас уже не будет, так не все ли равно?

— Нет.

— Ах ты, старый козёл… — взревел мужчина, протягивая вперёд руки. — Не хочешь нормально, я сам возьму!