Туман

Порт Владивостока по-прежнему гудел, как растревоженный улей. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахами дизельного топлива, гниющей рыбы и неприкрытого человеческого отчаяния. Тысячи людей, бежавших со всего мира, создали на причалах и в прилегающих районах стихийный город-лагерь. Палатки, навесы из брезента, картонные коробки, всё шло в ход, чтобы укрыться от пронизывающего приморского ветра. «Странник», пришвартованный у одного из дальних пирсов, казался неприступной крепостью, островком порядка посреди всеобщего хаоса. Именно поэтому он, как магнит, притягивал к себе взгляды полные мольбы.

Марк с семьёй, Джек и Моника всё ещё были на яхте. Она стала их миром, их ковчегом. Продавать себя за еду и кров, как это делали многие на берегу? Нет. Пока у них были стены «Странника» и внушительные запасы, перегруженные с роскошной, но беспомощной «Сирены», они находились в безопасности. Но эта безопасность была хрупкой и постоянно подвергалась испытаниям.

Как раз сейчас к трапу, который Джед предусмотрительно поднимал на ночь, подошла очередная семья. Американцы. Мужчина с осунувшимся лицом, на котором читалась крайняя степень усталости, женщина, кутавшая в грязное одеяло маленького ребёнка, и мальчик лет десяти, испуганно цеплявшийся за её юбку.

— Пожалуйста, — хрипло сказал мужчина, глядя наверх, на палубу, где стояли Моника и Сара. — Мы не просим многого. Немного воды. Что-нибудь поесть для детей. Они не ели со вчерашнего дня.

Сара Олсен невольно сделала шаг вперёд. Сердце сжалось от жалости. Её собственные дети, Эмма и Лео, были в тепле и сытости в каюте. Эта мысль резанула её острой болью вины.

— Марк, — тихо позвала она мужа, — мы же можем…

Моника тоже выглядела подавленной. Она отвечала за камбуз и знала, что запасов много. Очень много. Хватит на месяцы.

— Джед, — начала она, повернувшись к старику, который вышел из рулевой рубки, привлечённый голосами. — У них ребёнок. Совсем маленький.

Джед Стоун подошёл к борту и молча посмотрел вниз. Его морщинистое лицо было непроницаемой маской. Он видел не просто семью. Он видел прецедент. Он видел трещину в дамбе, которая сдерживала хаос.

— У всех дети, — ровным, безэмоциональным голосом произнёс он. — У каждого здесь своя трагедия.

— Но мы не можем просто… — всхлипнула Сара.

— Можем, и будем, — отрезал старик.

Он обратился к мужчине внизу, но его слова предназначались и женщинам на борту.

— Слушай сюда, парень. Я тебе сочувствую. Правда. Но если я дам еды тебе, через десять минут здесь будет твой сосед. А через час, весь этот пирс. Они полезут на борт. Они станут требовать. И когда мы откажем, они возьмут силой. У них ножи, у некоторых, может, и стволы. А у нас женщины и дети. Я за них отвечаю. За тех, кто уже на борту. Понимаешь?

Мужчина внизу опустил голову. Плечи ссутулились. Он всё понял. Женщина тихо заплакала, прижимая к себе свёрток.

— Уходите, — уже тише, но не менее твёрдо сказал Джед. — Ищите помощи у военных. У них есть полевые кухни.

Он развернулся и пошёл обратно к рубке, не оборачиваясь. Моника подбежала к борту и, пока Джед не видел, мгновенно сбросила вниз несколько упаковок галет и запечатанную бутылку воды. Мужчина благодарно кивнул, быстро собрал всё и увёл свою семью прочь, растворяясь в серой толпе.

— Не делай так больше, — раздался за спиной девушки голос Джеда.

Он всё видел.

— В следующий раз я не буду таким вежливым. Жестоко, да. Но это единственный способ всем нам выжить. Точнее, протянуть оставшееся время.

Моника ничего не ответила, лишь крепче сжав кулаки. Она понимала его правоту умом, но сердце отказывалось принимать эту ледяную логику. Сара, утирая слёзы, увела Марка в каюту, подальше от пирса.

Старик прошёл в кают-компанию, которая служила им и столовой, и штабом. Плеснул себе в щербатый стакан на два пальца виски, трофей с той же «Сирены». Напиток обжёг горло. Всего месяц назад… Нет, уже почти полтора. Время текло странно, сжимаясь и растягиваясь. Полтора месяца назад он стоял на крыльце своей фермы в Монтане, вдыхая запах скошенной люцерны и горячей пыли. Он смотрел на свои поля, на коров, лениво бредущих к водопою. Простой, понятный, упорядоченный мир. Мир, который он считал вечным. Мир, который быстро умирал.

Он включил небольшой бортовой телевизор, который с трудом, сквозь помехи, ловил несколько местных каналов. Шли экстренные новости. Кадры, снятые с уцелевших геостационарных спутников и беспилотников-разведчиков, транслировали апокалипсис в прямом эфире. Вся Северная Америка, от ледяных берегов Аляски до джунглей Панамы, была скрыта под единой, сплошной, медленно клубящейся массой ядовито-фиолетового тумана с мерзкими зеленоватыми прожилками. Завеса. Она сожрала всё: США, Канаду, Мексику, страны Центральной Америки. Лишь острые шпили самых высоких небоскрёбов Манхэттена и Чикаго пронзали эту пелену, торча, как надгробия на могиле целой цивилизации.

Джед стиснул зубы, представляя тех, кто мог оказаться в ловушке на этих верхних этажах. Обречённые робинзоны в бетонных башнях, чей запас еды и воды таял с каждым часом, отмеряя время до медленной, мучительной смерти от голода и жажды.

Но самое страшное было в динамике. Анимированная карта показывала движение фронтов тумана. Один, гигантский, уже пересёк Атлантику, поглотив Исландию, и теперь его щупальца касались берегов Ирландии, Португалии и Западной Африки. Другой, не менее массивный, неумолимо полз через Тихий океан. Гавайи исчезли с карт три дня назад. Теперь целью были они. Здесь, на Дальнем Востоке. Бежать больше некуда. Финишная прямая человечества.

Изображение на экране замерцало и сменилось логотипом англоязычной радиостанции, скрещенные якорь и микрофон на фоне восходящего солнца. «Голос Тихого океана», её на скорую руку организовали предприимчивые американские и австралийские журналисты, успевшие эвакуироваться во Владивосток. Джед убавил звук телевизора и придвинул к себе маленький транзистор, уже настроенный на их волну. Голос ведущего, Рика Мэттьюса, звучал устало, но отчаянно пытался сохранять профессиональную чёткость.