Туман

Моника поднималась раньше всех, вместе с первыми лучами солнца. Камбуз стал её царством, её крепостью. Запах слабого кофе, который она варила, экономя драгоценные зёрна, смешивался с солёным морским воздухом и был первым признаком того, что прожит ещё один день. Она тихо двигалась по крошечному пространству. Движения были выверены и точны, как у хирурга. Отмерить овсянку, вскрыть банку сгущённого молока, нарезать вчерашний, уже черствеющий хлеб, эти простые действия заземляли её, не давали утонуть в пучине страха за Джека, за всех них.

Дети, Эмма и Лео, просыпались последними. Сара старалась как можно дольше удерживать их в мире снов, где не было ни Тумана, ни бесконечной воды за бортом. Она рассказывала им сказки, играла с ними в «угадай, что я вижу в каюте», лишь бы оттянуть момент, когда они снова осознают свою реальность. Реальность плавучей тюрьмы, которая одновременно была и их единственным спасением. Дюк, верный пёс, обычно лежал у их ног, и его присутствие, его тёплый бок, дарили хрупкое ощущение защищённости.

Адамс и его спутницы жили в ином ритме. Их день начинался поздно. Они выходили из своих кают, когда солнце уже стояло высоко, щурясь от яркого света, словно ночные создания, вампиры, застигнутые врасплох. Их праздная, курортная одежда, шёлковые халаты, короткие шорты и топы, всё выглядела на палубе «Странника» вызывающе чужеродно, как экзотические цветы, по ошибке выросшие на картофельном поле. Они были живым напоминанием о мире, который исчез, и это напоминание раздражало почти всех.

В свободное от вахт время, когда у штурвала стоял Джек или Марк, Джед вытаскивал на корму удилище, которое нашёл в одном из рундуков. Он рыбачил. Рыбачил не для еды, которой, благодаря запасам с «Сирены», теперь было в избытке, а просто чтобы побыть одному, чтобы занять руки и дать отдых мыслям.

Старик насаживал наживку, забрасывал леску в тёмную, непроницаемую воду и часами сидел, глядя на поплавок. В эти моменты он меньше всего был капитаном ковчега отчаяния. Он снова становился самим собой, Джедедаей Стоуном, фермером из Монтаны.

Перед его мысленным взором вставала его ферма, запах свежескошенной люцерны, скрип старой веранды. Он вспоминал лицо своей жены Мэри, её смех, тёплые руки. Вспоминал, как учил сына Тома водить пикап, как потом нянчил внуков, чувствуя их лёгкое дыхание у себя на лице. Эти воспоминания были мучительны, но они же и не давали ему окончательно зачерстветь, превратиться в машину для выживания.

Молчаливую компанию почти всегда составлял Буттерскотч. Рыжий кот, игнорировавший всех остальных, признал в старике своего. Он усаживался рядом и с неподдельным интересом следил за поплавком. А когда Джед вытаскивал очередную серебристую рыбину, кот нетерпеливо мяукал и тёрся о его ноги, выпрашивая угощение. Джед усмехался, выбирал небольшую рыбку и бросал своему единственному преданному другу.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в оттенки персика и фиалки, на палубу вышла Эмма. Она тихо подошла и села рядом с Джедом, обхватив руками колени. Некоторое время они молчали, глядя на воду.

— Дедушка Джед, — наконец нарушила она тишину тонким, как струна голоском. — А рыбы… они знают, что мир сломался?

Старик медленно повернул к ней голову. Вопрос застал его врасплох своей детской прямотой и взрослой глубиной. Он посмотрел в её серьёзные, не по годам взрослые глаза и понял, что не может отделаться шуткой.

— Не думаю, милая, — ответил он, тщательно подбирая слова. — У них свой мир, под водой. Там всё по-старому. Есть большие рыбы, есть маленькие. Есть хищники и есть те, кто от них прячется. Их жизнь всегда была такой. Может, это мы просто забыли, каково это.

— А мы теперь как маленькие рыбки? — спросила она, не сводя с него глаз.

— Вроде того, — кивнул Джед, и на его обветренном лице промелькнула тень горькой усмешки. — Плывём и надеемся, что большая рыба нас не слопает. Но у нас есть лодка. Это большое преимущество.

Он снова забросил леску. Эмма придвинулась чуть ближе. Детское плечо коснулось его грубой куртки. Буттерскотч, недовольно мяукнув на нарушение своего личного пространства, всё же не ушёл, а лишь устроился поудобнее на коленях фермера. В этот момент они втроём, старик, девочка и кот, стали крошечным островком спокойствия посреди бескрайнего, равнодушного океана.

Чуть поодаль, у входа в салон, за ними наблюдала Моника. Она видела, как напряжённые плечи Джеда немного расслабились, как Эмма перестала теребить край своей кофточки. В её душе боролись два чувства, нежность при виде этой сцены и холодный страх. Она отвечала за припасы, за физическое выживание, но кто отвечал за их души? Кто мог залатать те дыры, которые оставил в них рухнувший мир? Она прекрасно знала ответ, никто. Они могли лишь поддерживать друг друга, как могли, передавая друг другу это хрупкое тепло, словно свечу на ветру.

Джек и Марк втянулись в судовой быт. Они посменно несли вахты, следили за показаниями приборов, проверяли уровень масла и охлаждающей жидкости в рокочущих под палубой дизелях. Их партнёрство, родившееся из необходимости, переросло в некое подобие дружбы. Джек ценил Марка за его техническую грамотность и спокойную надёжность. Марк же с удивлением отмечал, как быстро этот избалованный парень, никогда не державший в руках ничего тяжелее теннисной ракетки, учится, впитывая знания, как губка. Вечерами, когда дети ложились спать, Марк усаживался в салоне со своим планшетом. На удивление, он успел скачать на него целую библиотеку перед тем, как всё рухнуло. Он читал, погружаясь в другие миры, пытаясь хотя бы на час забыть о том, в каком мире живёт он сам. Сара обычно сидела рядом, на диванчике, и молча вязала. Она распустила старый свитер и теперь методично, петля за петлёй, создавала тёплые носки для детей. Это монотонное занятие успокаивало. У их ног, свернувшись калачиком, спал Дюк, и его мерное дыхание добавляло в эту картину хрупкого семейного уюта, нотку спокойствия.

В один из таких вечеров, когда Марк погрузился в чтение, а Сара в вязание, в салон вошла Зои. В отличие от своих подруг, она не выглядела потерянной. В её глазах читался ум. Она была одета в простые шорты и футболку, которые, видимо, одолжила у Моники.

— Простите, — сказала она тихо, обращаясь скорее к женщине. — Я… я не могу больше сидеть без дела. Моника сказала, что вы занимаетесь одеждой. Может, я могу помочь? Я умею шить. Не как профессионал, но… могу залатать дырку или пришить пуговицу.