Страница 57 из 64
Алексей уже позже, задним числом понял, что ссылка в дубль была связана не с вредностью Николая Петровича. Тот без колебаний принял бы блудного форварда обратно в основную команду, но помнил о резолюции командующего Балтфлотом Тодорова, который распорядился гнать Касаткина ко всем чертям. Две с лишним недели Клочков добивался аудиенции у вице-адмирала, потом доказывал ему, что Касаткин — хоккеист с большой буквы, такими не разбрасываются. И Тодоров смягчился, но с оговоркой: больше не выкаблучиваться, иначе на выход пойдут оба — и игрок, и тренер.
И вот Касаткин снова в «Авроре» — как будто и не было полугодового перерыва, метаний и терзаний, тяжких размышлений и сладостных искушений.
Сказать, что в команде были рады его возвращению, — ничего не сказать. После приветственного коридора, когда его, как рекрута на плацу, прогнали через строй и каждый отоварил его дружеским пинком под зад, потихоньку от Петровича выпили по стакану портвейна за благополучное воссоединение отщепенца с родной спортивной семьей. Защитник Чуркин, главный нарушитель дисциплины в клубе, предлагал по такому поводу банкет закатить в рюмочной, но его не поддержали — это был бы уже явный перебор.
Пока Алексей возился с молодой порослью, взрослая «Аврора» сыграла в союзном первенстве шесть матчей и потерпела в них пять поражений. Она занимала предпоследнее, одиннадцатое место в группе команд-неудачниц, расположенных настолько кучно, что для попадания в восьмерку не хватало всего двух очков. Но чтобы подняться повыше и отдалиться от зоны вылета, надо было выигрывать, а условия для добывания побед складывались откровенно неблагоприятные.
Шкут перебрался-таки в Москву, а Масленников нашел пристанище в челябинском «Тракторе». Это обезглавило ведущую пятерку. Утешением для Петровича стало то, что у вратаря Женьки Белоногова не сложилось с «Крыльями Советов», и он согласился еще сезон отыграть в Ленинграде.
В довершение всех бед в матче шестого тура с воскресенцами травмировался старожил команды Панченко. С приходом Касаткина он сложил с себя капитанские обязанности, которые исполнял с марта, и сказал Клочкову, что, вероятнее всего, после лечения покинет большой спорт, перейдет на работу в детско-юношескую школу, где уже однажды пробовал преподавать.
— Короче, швах, — подытожил Чуркин, передав Алексею все эти безотрадные новости. — Команду с листа строить надо.
Команду не команду, но первое звено требовалось создавать заново. Касаткин уговорил Клочкова взять из дубля Малютина и Бельского, самых многообещающих.
— Они, конечно, сыроваты, — заранее оправдывался Алексей, — но будут играть и дозреют. Все равно некем больше дыры затыкать.
Защитника Малютина поставили в пару к Чуркину: сплав опыта и молодости должен был со временем принести плоды. А в атакующую тройку, в компанию к Касаткину и Бельскому, Николай Петрович перевел из другого звена Киселева, это был забивной форвард и, что ценно, не жадный, мог при случае и голевую передачу отдать. В других пятерках тоже произвели перестановки и стали готовиться к очередному матчу.
Игра предстояла дома, с рижанами. Те в прошлом сезоне заняли место в середине таблицы и горели желанием улучшить показатели, но пока у них не очень получалось. Они располагались на восьмой строчке, и «Аврора» имела возможность сместить их оттуда, если бы одержала победу в домашней встрече.
Погожим сентябрьским днем во Дворце спорта на Добролюбова собралось пять тысяч зрителей. Алексей ощутил трепет, выходя на родную арену после долгого перерыва. Настроен был по-боевому, сил и энергии с избытком. Уедут сегодня прибалты битыми!
Для затравки Петрович выпустил на лед первую пятерку, хотел, не откладывая, посмотреть в деле новые игровые сочетания. Касаткин вышел в центр площадки, на точку вбрасывания, поднял глаза на соперника и помимо воли качнулся назад. Стало неприятно.
Перед ним стоял на полусогнутых Сухарев. Клюшка на льду, руки напряжены, глаза прижмурены.
— Что, не ждал?
Их разделяла красная линия, показавшаяся вдруг кровавой.
— Откуда ты? — пробормотал Алексей. — Ты же за Свердловск играл.
— Переманили. А что? Не век же мне на Урале обретаться. Переехал в Ригу. Поближе к цивилизации.
Сухарев оскалился, и в свете прожекторов, озарявших зал, над его нижней губой блеснул золотой зуб.