Страница 5 из 64
— Думаешь, порожняк гоню? — ухмыльнулся квадратномордый и пошуршал пальцами. — А если подмаслить? При желании можно и на сто восьмую наскрести. «Умышленное тяжкое». На восемь лет загремишь. Прощай, карьера, прощай, молодость..
В одеревеневшие мышцы Касаткина начал просачиваться холод — отчасти из-за подвальной сырости, отчасти из-за страха, который мерзкой сколопендрой пролез в грудь.
Эти дуболомы не шутят. Беседа протекала мирно, почти дружелюбно, но содержание ее было воистину ужасно. Сухарев — гнида, он пойдет на что угодно ради мести. И в больнице кого надо подкупит, и в милиции.. Касаткин представил себя за решеткой в КПЗ, а после — в ватнике и брезентовых рукавицах на лесоповале под Магаданом. Бр-р-р!
Битюг уловил его напряжение, рассмеялся и ножик убрал. Хотя лучше б зарезал, право слово.
— Расслабься! Сухарь передал, что если заплатишь, он все на тормозах спустит. Не пошлют тебя в тайгу задницу морозить.
Наконец-то выложили все карты. Сухареву просто-напросто денег захотелось. Очень на него похоже: вроде как и за побои наказал, и прибыль получил.
— Короче, две тонны с тебя, — подытожил квадратномордый. — Башляешь — и летишь на крыльях мечты в светлое будущее. Не башляешь — садишься за решетку.
Две тысячи? Касаткин пожал плечами: мол, нет у меня таких деньжищ и сроду не было. Даже если все имущество продать, включая последнюю застиранную футболку, и то не наберется.
— А ты подумай, подумай! Поищи! — подмигнул ему гопник совсем по-приятельски. — А мы пока тоже поищем.. — И кивнул своим на выход: — Ша!
Битюги погасили фонарики и удалились, оставив спеленатого Касаткина в подвале. Целый час он ерзал, перекатывался с боку на бок, силясь освободиться. Вызволила его тетка во фланелевом халате, пришедшая не то за компотом, не то за вареньем. Она сунулась в подвальную мглу, ощупью нашла нужную банку и услыхала стон. Банку выронила, заблажила дурным голосом, но, к счастью, не убежала. Достало ей ума и отваги зажечь спичку и обнаружить в углу уже изнемогшего, извалявшегося в пыли узника.
Она не осмелилась подойти к нему, позвала своего мужа — пузатого дядьку в трениках и линялой майке с перекрученными лямками. Он первым делом отодрал от губ Касаткина полоску изоленты и учинил допрос: кто таков и как оказался в подвале?
Алексей сказал, что на улице напали хулиганы, обчистили, отобрали авоську с продуктами (они ее и правда унесли вместе с сахаром, батоном и сгущенкой), а его, чтобы не побежал сразу набирать 02, упрятали сюда.
Мужик нашел за мешками с картошкой топор, перепилил веревки, и Касаткин обрел долгожданную свободу. Тетка в халате без умолку кудахтала: костерила бессовестных грабителей, сочувствовала жертве, предлагала немедленно обратиться в милицию.
Касаткин пообещал, что так и сделает, поблагодарил за спасение и поспешил уйти. Но направился он не в милицию, а прямиком к себе домой. Как только его развязали, он обшарил карманы и обнаружил, что лишился кошелька с пятью рублями и, что важнее, ключей. Смысл фразы «А мы тоже поищем», которую произнес на прощание детина с ножом, стал совершенно понятен, едва Алексей добрался до своей лестничной площадки.
Дверь в квартиру была открыта, в прихожей, в комнате и на кухне царил кавардак. Дверцы шкафа и серванта распахнуты, одна так и вовсе сорвана с петель. Видно было, что грабители не церемонились, а может, спешили, не хотели надолго задерживаться в убогом жилище. Алексей обвел взором свою разоренную берлогу, прикинул ущерб. Нет старенького телевизора, относительно нового кассетника «Весна», подержанного, но вполне надежного велика.. В комоде, под бельем, лежали пятьдесят рублей, заначка на черный день — ее тоже забрали. Кулек с конфетами «Барбарис» — и тот прихватили, крохоборы хреновы.
Касаткин тяжело вздохнул и сел на диван, где комом бугрилась сорванная с вешалок одежда. Что делать? Если подключить правоохранительные органы, последствия могут быть непредсказуемыми. Следов взлома на двери нет, ее открыли ключами, которые торчат теперь в замочной скважине. Иными словами, доказать, что в квартиру проникали посторонние, будет нелегко.
Есть люди, которые освобождали его из подвала. Но они не видели, как он туда попал. Свидетелей дерзкого похищения, скорее всего, найти не удастся — битюги рассчитали верно, подловили его, когда вокруг никого не было, и тут же утащили в темницу, подальше от чужих глаз. Имен похитителей он не знает, может только описать внешность, но если они залетные, то искать будут до скончания века.
С другой стороны, их угрозы куда опаснее. Включит Сухарев свои связи, даст ход заявлению — и пойдет гражданин Касаткин по этапу.
Он в отчаянии вскочил с дивана, зашагал по комнате, распинывая в стороны валявшиеся на полу вещи. В поле зрения попал листок бумаги — уголок был придавлен к журнальному столику толстым томом Жюля Верна. Касаткин взял листок, прочел накарябанные на нем слова:
«Мы кое-что взяли из барахла. С тебя еще штука и восемь сотен. Если не соберешь, шарить будем у твоих знакомых. Профессорской дочке пламенный привет».
Листок выпал из рук Алексея, спланировал под кровать.
«Твою брам-стеньгу! — как выразился бы незабвенный Николай Петрович. — Двух сомов вам в глотку и морского ежа под хвост!»
Все, оказывается, намного страшнее, чем можно было предполагать. Под удар подставлены те, кто к ситуации с Сухаревым никакого отношения не имеют.
Здесь надобно сделать лирическое отступление. У Леши Касаткина была девушка, вернее, целых две. Так получилось, что он долго и упорно ухаживал за Юлей, дочерью известного филолога, лингвиста, профессора Ленинградского университета Миклашевского, погибшего в прошлом году при трагических обстоятельствах. Юля, чего греха таить, была типичной мажоркой, избалованной и капризной. Она вертела женихом как вздумается: то приближала его к себе, то отдаляла. И он от нее устал.
А потом в его жизни появилась другая. Ее звали Анной, по-дворовому — Анкой. Ее нельзя было назвать красавицей, она носила что придется и имела весьма смутное представление о косметике. И не потому, что от природы была неряхой и замарашкой — нет. Просто жила не так богато и вольготно, как Юля. Отец Анки — летчик Ягелев — дома почти не бывал, парил над облаками. Единственную дочку он любил, но времени на ее воспитание у него не оставалось, работа съедала все.