Страница 46 из 64
Глава 8 Тафгай
Свою первую шайбу за московский клуб Касаткин забросил девятого августа. В заключительном матче Кубка Вюрмберга решалось, кто завоюет главный приз: армейцы или чехословацкий клуб из города Кладно. После трех туров и у русских, и у чехов было по шесть очков, они не потерпели ни одного поражения и не сделали ни одной ничьей. Поэтому на матч между ними публики собралось столько, сколько смог вместить спортивный комплекс в Браунлаге.
Матч обещал быть жарким. Чехословацкая команда уже четыре года кряду выигрывала первенство своей страны, претендовала на Кубок европейских чемпионов. Спортивные эксперты и болельщики считали, что она может и должна оказать москвичам серьезное сопротивление. Но, как ни странно, игра получилась в одну калитку. Армейцы нащелкали семь безответных голов и вынесли чехов всухую.
Алексей отметился во втором периоде: совершил индивидуальный проход через половину площадки, ложным замахом уложил чешского вратаря и перебросил через него шайбу. Все было сделано изящно, в лучших традициях мастеров советского хоккея.
Тренер на сей раз не хвалил, посчитал, верно, что новичок уже не нуждается в стимуляции, будет расти сам по себе.
В коллективе, где тебя окружают выдающиеся профессионалы, не вырасти было бы странно. Знай не ленись, работай, смотри на них, вбирай все лучшее — и станешь таким же.
Касаткин уже обвыкся в команде, не чувствовал себя лишним. Но и своим в доску тоже пока не стал. Партнеры держали себя с ним ровно, на тренировках и в матчах давали советы, указывали на помарки, но вне площадки он не ощущал того единения с ними, какое должно быть в сплоченной дружной компании. Они не расспрашивали его ни о чем личном, их не интересовало, как и зачем он к ним присоединился. Но ему это даже нравилось. Не нужно было юлить, фильтровать ответы. Не будешь же откровенничать с каждым о семейном несчастье Анки, о секретном золоте и знакомстве с диссидентом Фомичевым..
Если честно, Алексей все чаще забывал, для чего он здесь и по какой причине напросился к Тренеру. Выходя на лед, он испытывал упоение от борьбы, с наслаждением окунался в ту неподражаемую атмосферу противостояний, из которой сам себя выдернул в середине весны. И все четче осознавал: спорт — его единственное призвание. Он не жалел, что сорвались экзамены, что не поступил в вуз. Сидел бы сейчас в прокаленной солнцем аудитории, заикался перед каким-нибудь профессором или доцентом, а потом, в случае удачного исхода и зачисления, еще пять лет корпел бы над книжками. Доставило бы это ему такую же радость, как сегодняшняя победа над чехами?
На банкете, когда все члены советской делегации сделали по глотку шампанского из только что выигранного кубка, Анка как бы между прочим спросила:
— Ты ведь уже не бросишь хоккей? Он для тебя то же, что для меня музыка. Это навсегда.
Истину изрекла. Нечем было Касаткину крыть, отмолчался. Да чего уж.. Дурака он свалял, когда рассорился с Клочковым, бросил «Аврору», решил порвать со спортивной карьерой. Зато теперь нежданно-негаданно вышел на второй виток — и какой! Из грязи в князи.. Если удастся закрепиться в московском клубе, то через год он почти гарантированно примерит золотую чемпионскую медаль, а там, глядишь, и в сборную попадет. Будет жить как лорд, дадут квартиру в столице, приличную зарплату с премиальными. Поездки за границу — и в Европу, и в Америку — станут обыденной реальностью. Все, как предрекала Юля.
От воспоминаний о Юле закололо сердечную мышцу. Не потому, что возродилась погасшая любовь, а потому, что не выполнил он своего обещания. Долг не вернул. С Панкера не стрясешь, его в цинковом гробу домой отправили. Теперь только самому заработать и отдать. Хотя бы ради этого надо играть. Играть и выигрывать, чтобы совесть была чиста.
..Десятого августа команда переехала в Кельн. В этом городе Алексей не бывал, хотя с местным клубом пересекался — случилось это на Кубке Шпенглера восемь месяцев назад. Тогда «Аврора» под руководством Николая Петровича одолела немцев шесть — один. «Кельн» выступил неудачно, занял в итоговой таблице четвертое место из пяти, но обыграл по ходу турнира сборную Швейцарии и отстоял почетную ничью со шведами.
То было в прошлом году. Ныне все складывалось иначе: немцы играли в родных стенах и в усиленном составе. Усиление произошло из-за того, что команда, чье полное название звучало как «Кельнские акулы», став чемпионом ФРГ в 1977 году, в следующем сезоне выступила слабее и заняла только третье место. Ее владельцев бронза не устроила, и они затеяли коренную перестройку. В число новых игроков, призванных вернуть «Кельну» чемпионство, попал и Денис Фомичев.
Армейцы знали, что он перебежчик, раньше выступал за «Аврору», но этим их сведения и ограничивались. Подлинную историю Фомичева знал лишь Касаткин. Ради него он приехал в старинный немецкий город, посреди которого возвышался всем известный архитектурный шедевр.
В Советском Союзе, в кругах, далеких от спорта, бытовало мнение, что хоккеист сродни крепостному. Заигран за определенный клуб, в нем и состарится. На самом деле было не совсем так. Внутри страны игроки имели право переходить из клуба в клуб — естественно, не как захочется, а по предварительному согласованию с тренерами и клубными администраторами. Все, само собой, грезили о Москве, жаждали защищать армейские цвета. Столичные «Динамо» и «Спартак» тоже были хорошими вариантами для продолжения карьеры.
Случалось, однако, и так, что игрок попадал в иностранную команду. Как правило, это происходило на закате карьеры и объяснялось необходимостью обмена опытом. Речь при этом шла в большинстве случаев о странах не социалистических. Так, в начале семидесятых три игрока воскресенского «Химика» уехали покорять Австрию. Зарабатывали они скромно, большую часть доходов выплачивали в качестве налогов — как австрийских, так и советских, — поэтому не шиковали. Ютились втроем в частном домишке и питались вареной картошкой, которую хранили в погребе.
Тот же Юрзин, перед тем как стать тренером, два года отыграл в Финляндии. А были и такие, кого занесло в совсем уж экзотическую Японию. Все это делалось легально, никто не обвинял легионеров в измене и не осуждал. По-другому обстояли дела с беглецами: их старались поскорее вычеркнуть из памяти. Насколько это было справедливо? Касаткин не мог судить обо всех, но в своем отношении к Фомичеву определился однозначно: враг и есть враг.