Страница 38 из 64
Почти сразу после приземления салон самолета наполнился людьми в бежево-зеленых куртках и белых фуражках. Откуда взялось столько полицейских? Труп посреди салона привел их в состояние сильной ажитации, они требовали, чтобы все оставались на своих местах. Но пассажиры после пережитого волнения взбунтовались — грозили смести стражей порядка, если те немедленно не выпустят их наружу.
В конце концов разобрались. Экипаж в полном составе увезли на допрос. Касаткин опасался, что и его как участника убийства запрут в камеру до выяснения обстоятельств. Однако в образовавшейся суматохе о нем забыли и вместе с остальными пассажирами отправили в город, где поселили в старом отеле со стрельчатыми окнами, похожими на бойницы древнего рыцарского замка.
Так как все происходило стихийно и сумбурно, он упросил, чтобы их с Анкой поместили в одном номере. Никто не возражал, портье коротко кивнул: «Тут». Видно, свободные западногерманские порядки позволяли постояльцам подобные вольности.
Было около десяти часов вечера. Всем эвакуированным выдали что-то вроде талончиков на бесплатный ужин. Касаткин с Анкой спустились на первый этаж в ресторанчик, где без аппетита сжевали по мясной котлете и порции салата, в котором овощи причудливым образом перемешивались с неведомыми фруктами. Есть не хотелось совсем, стресс все еще не отпускал.
Половину ночи они пролежали без сна, изредка обмениваясь репликами. Обоих волновало, что будет завтра. Отправят ли незамедлительно домой, или еще какое-то время продержат здесь, пока идет следствие? Понятно, что придется подыскивать другой самолет или ждать, покуда отремонтируют тот, на котором они прилетели. Но это, как говорится, дело техники.
Касаткин испытывал состояние абсолютного раздрая. Непредсказуемая фортуна забросила его в чужую страну, без денег, без соответствующих документов, без знания языка. На экзамены в вуз он опоздал при любом раскладе. Главный свидетель, который мог пролить свет на судьбу Анкиного отца, замолчал на веки вечные.
Впервые в жизни у Алексея не было даже приблизительного плана действий. Он лежал, пялился в окно-бойницу, на вывеску кафе, что располагалось напротив отеля, и ничего не мог придумать. В третьем часу ночи, не выдержав, он перебрался на кровать к Анке, пребывавшей в не менее разобранном состоянии, и только так, в обнимку, они смогли уснуть.
Утром после завтрака, состоявшего из булочки с джемом и чашки чая, их в числе прочих пассажиров несчастного ленинградского рейса отвезли в полицию. По одному запускали в кабинет, где следователь — худощавый немец-альбинос с красными, как у кролика, глазами — проводил опрос по стандартным пунктам: какое место занимали в салоне, как оцениваете поведение угонщика и экипажа, насколько хорошо видели момент убийства и так далее. Изъяснялся он на своем родном, но в кабинете присутствовал переводчик.
Касаткин отвечал с крайней осторожностью, взвешивая каждое слово. Сказал, что являлся заложником по собственной воле, а когда террорист открыл огонь из пистолета, толкнул его в проход. Ничего более. Здесь сложно было лукавить, ибо все происходило на глазах многих свидетелей. О своем знакомстве с Панкером он умолчал, заверив, что никогда раньше с ним не встречался. Его показания подтвердила Анка, они еще в отеле обсудили, кто и что будет говорить.
Следователь слушал, не перебивая, его холеная рука с авторучкой скользила по протоколу, выводя бисерные строчки. Поверил или нет в изложенную Касаткиным полуправду, так и осталось неясным.
Свидетелей отпустили обратно в отель. Алексей попытался узнать, как с ними собираются поступить в будущем, но переводчик даже не счел нужным продублировать вопрос, сказал, что незачем отвлекать полицейских темами, находящимися вне их компетенции.
У отеля Касаткин заметил личностей сомнительного вида, которые толклись недалеко от входной двери. Когда кто-либо из русских подходил, эти личности что-то у них спрашивали, но получали, как правило, отрицательный ответ. Подошли они и к Алексею с Анкой. Сразу с трех сторон прозвучало:
— Продай часы! Фотоаппараты есть?
Говорили на чистом русском, разве что чуть картаво. Да и лица были явно не саксонские. Алексей хотел послать их подальше, но вспомнил о чахлой отельной кормежке и снял с запястья подарок командующего Балтфлотом — часы «Слава» в хромированном корпусе и с никелированными стрелками. Цена им была рублей двадцать шесть, но с учетом дарственной гравировки, они могли стоить и все тридцать.
— Продам с браслетом. Сколько дадите?
— Пятьдесят марок! — выпалили покупатели хором. Цены у них, судя по всему, были едиными, никто не собирался ссориться с собратьями по цеху.
Официальный курс, установленный Госбанком СССР, составлял тридцать шесть копеек за одну марку ФРГ. Разумеется, в свободной продаже по таким расценкам валюты не было — ее меняли в весьма ограниченном количестве редким туристам, которым посчастливилось раздобыть путевки в капстрану. Что касается менял, которые торговали дензнаками из-под полы, то у них можно было разжиться в основном долларами, иногда фунтами стерлингов.
Касаткин не знал, насколько дурят его здешние скупщики, и тем более не ведал, много это или мало — полсотни дойчмарок.
Барыги напирали, рвали часы из рук, и Алексей уступил. Получил две зеленые двадцатки с изображением какой-то девицы и одну серо-голубую десятку с портретом парня (ведать не ведал, что это персонажи картин знаменитого Дюрера). Предложил Анке:
— Пойдем в кабак!
Они зашли в маленький трактирчик, заказали по шницелю. Еда оказалась гораздо вкуснее отельной, поэтому взяли еще и добавку, запили белым вином. Посмеялись: «Сидим как загнивающие капиталисты!»
Прокутили сорок пять марок, еще пять дали официантам в качестве чаевых — пусть не считают русских жадюгами. Таким образом, ушла вся выручка за проданные часы. Касаткин пожалел, что не стребовал с барыг побольше. Надо было поторговаться, жаль, что комсомольское воспитание не предполагает таких полезных навыков.
Вино и вид из окна на оживленную улицу, где все было непривычно, не по-советски, заставили отвлечься от тягостных дум. Касаткин решил, что не так уж все и скверно. Небольшая экскурсия по неизведанным местам. Для него, человека без определенного социального статуса, легальный путь за рубеж заказан, да и Анку с ее репутацией подпольной рокерши вряд ли когда-нибудь выпустят. Так что нечего жаловаться — сидим и кайфуем!