Страница 28 из 82
– А вы тоже молодец! – набрасываюсь я на него, потому что энергия требует выхода. – Вы пришли в «Дворянскую усадьбу», подсели к нам, как будто решили познакомиься. Вы всё это устроили, да? Это вы организовали нашу встречу?
Забродин открывает рот, закрывает. Смотрит на Сергея.
Сергей продолжает смотреть мне в глаза, и я вижу, как уголок его рта дёргается. Он ещё и усмехается?
– Какого чёрта вы тут вытворяете? – продолжаю орать я. – Да мне плевать, где меня слышно. Мне не плевать на то, что какой-то… какой-то приезжий строит из себя крутого бизнесмена, способного нанести урон моей репутации.
Забродин что-то пытается сказать, но Сергей тихо его обрывает:
– Не трогай её, пусть выпрыснет весь свой змеиный яд на меня.
– Что? Яд? Да кто ты такой, чтобы я вообще тратила на тебя своё время? Не было тебя тридцать лет, и всё тут прекрасно жили. Ты вообще зачем сюда приехал? Чего тебе не жилось в своём городе, а? Или ты и там всем кровь попортил?
Краем глаза замечаю, что Забродин медленно отходит к двери.
– А тебя чтоб я не видела рядом с моей подругой. И ко мне близко не подходи, – успеваю я крикнуть к нему перед тем, как он скрывается за дверью.
Я замолкаю, потому что слова кончились. Дыхание срывается, сердце готово выпрыгнуть наружу.
– Кофе? – говорит Сергей.
Я набираю воздух в лёгкие, чтобы продолжить, но вместо этого выдаю:
– С коньяком!
Он молча кивает, нажимает кнопку селекторной связи:
– Два кофе. Быстро.
Подходит к бару, стоящему в углу кабинета, и достаёт коньяк.
Я сажусь на кресло, где недавно сидел один из его посетителей, и чувствую, как на меня наваливается усталость. Какая-то бесконечная, и изнуряющая.
Девушка приносит два кофе, искоса и со страхом поглядывая на меня, и быстро выходит.
Сорвалась, да. Опозорилась. Да какое мне дело, что подумают обо мне его сотрудники?
Сергей наливает в рюмку коньяк и ставит передо мной.
– Добавляй сама, – говорит он.
Я наливаю коньяк в кофе, делаю глоток. Горько. И горячо. Но меня это согревает.
Мы пьём молча. Я поднимаю на него глаза и встречаюсь с пристальным взглядом. Он смотрит на меня внимательно, как будто изучает моё изменившееся лицо. Мне хочется отвести глаза, но я не могу. Его взгляд притягивает меня, как тогда, в институте, когда мы только начинали встречаться.
Тридцать лет прошло, а он всё так же смотрит. И моё тело предательски откликается дрожью. Ничто не забыто. Ничто не прошло.
– Ирина, – говорит он тихо. – Я не хотел тебя обидеть. Жалоба – это была глупость. Я погорячился. Я отзову её.
– Погорячился, – передразниваю я. – Ты всегда горячишься. А потом остываешь, когда уже поздно. Когда уже ничего не исправить.
– Ты изменилась, – говорит он тихо. – Стала ещё более упрямая.
– Что? – я выныриваю из наваждения.
– Характер у тебя, – он усмехается. – Огонь. Раньше ты была более покладистой. С тобой можно было часами разговаривать, и ты слушала. А сейчас слышишь только себя. Фурия!
Я чувствую, как в груди поднимается волна гнева. Неужели он сейчас начнёт обсуждать мой характер и читать нравоучения?
– Ах, фурия? Не смей критиковать мой характер, – я резко встаю, и чашка с кофе опрокидывается, растекаясь по столу и попадая на документы. – Лучше обрати внимание на свой. И подкорректируй хоть немножко чувство собственной важности. А то зашкаливает.
– Ирина…
Я вылетаю из кабинета, хлопнув дверью.
В приёмной Забродин сидит с видом охранника, понимая, что лезть ко мне сейчас себе дороже.
– Ирина Александровна, – зовёт он, но я не оборачиваюсь.
В лифте я смотрю на своё отражение. Глаза горят, на щеках румянец, дыхание не восстанавливается. Я выгляжу как безумная. Но чувствую себя живой. Впервые за много лет.
Дома меня ждёт Лиза. Она ужинает на кухне, возится с Багирой, но, увидев меня, замирает.
– Мам, ты какая-то…
– Злая, – говорю я, садясь напротив. – Я злая.
– Что случилось?
Я рассказываю. Про жалобу, про начальника, про то, как ворвалась в офис к Сергею. Лиза слушает, не перебивая, только хмурится и сжимает кружку с чаем. Багира трётся о мои ноги, как будто пытается меня успокоить.
– И что ты будешь делать? – спрашивает Лиза, когда я заканчиваю.
– Не знаю, – честно отвечаю я. – Он сказал, что отзовёт жалобу.
– Звучит как извинение, мам.
– Если бы я не приехала и как следует не наорала, то никакого извинения не было бы, Лиза.
Мы молчим. В тишине квартиры слышно только мурлыканье Багиры да редкие звуки с улицы.
– Мам, – наконец говорит Лиза, – проверка – это была месть?
Я смотрю на дочь, у которой в глазах надежда и страх, и понимаю, что не могу ответить «нет».
– Не знаю, – говорю я, как и в прошлый раз. – Может быть. Может, я хотела ему отомстить. За себя. За тебя. За то, что мы все из-за него страдаем.
– А он? Жалоба – это тоже месть?
– Наверное.
– И что теперь? Вы будете воевать пока не уничтожите друг друга?
– Кому-то из нас придётся остановиться, – вздыхаю я.
– Но кто это сделает? – голос Лизы дрожит. – Ты? Он? Вы оба не умеете уступать. Вы оба гордые, упрямые. Невыносимые.
Я смотрю на неё и понимаю, что она права. Мы с Сергеем заигрались в месть. Я инициировала проверку, он подал жалобу. Не потому, что так надо, а потому, что хотим сделать больно друг другу. А страдают при этом дети. Моя дочь, его сын.
– Я позвоню ему, – говорю я. – Завтра. Попробую поговорить. Иди спать, – говорю я Лизе. – Завтра будет новый день.
– А ты?
– Я посижу. Подумаю, что нам делать.
Лиза уходит в свою комнату. Я остаюсь одна. За окном темно, только фонари горят тусклым светом. Где-то там, в другой части города, сейчас сидит Сергей. Что он думает? Сожалеет? Хочет извиниться? Или уже пишет новую жалобу?
Я не знаю.
Я знаю только одно: завтра я сделаю то, чего не делала тридцать лет. Я позвоню ему и скажу: давай поговорим. По-человечески. Без криков и обвинений.
А там будь что будет.