Страница 19 из 42
Глава 17
Королевство Риал захлебывалось в собственной крови.
Там, где ещё месяц назад колосились золотые поля и звенел детский смех, теперь царила тишина. Тишина, густая и черная как сажа, покрывшая всё вокруг.
Тут и там почерневшие скелеты срубов тянулись к свинцовому небу, словно руки мертвецов в последней мольбе. Сквозь пустые глазницы окон завывал ветер, разнося по округе едкий запах горелого дерева, золы и чего-то ещё… чего-то сладковато-тошнотворного, что заставляло даже закалённых воинов отворачиваться.
Вот расколотая пополам колыбель, обугленная и пустая. Вот расплавленный обод телеги, вплавившийся в землю. На центральной площади, у пересохшего колодца, лежала единственная детская туфелька, не тронутая огнём, смотревшаяся чужеродно, как будто не из этого мира. Она была красноречивее любого надгробия.
Пожар унес с собой не всех. На обгоревшем крыльце сиротливо ютились дети. Дети, чьё детство сгорело вместе с их домами. Самыми жуткими были те, кто не плакал. Маленькие фигурки, сидящие на развалинах, с пустыми, недетскими глазами. В руках они сжимали последнее, что у них осталось: обрывок материнского платья, деревянную игрушку, сделанную отцом, или просто горсть остывшей золы со своего пепелища.
Были и другие. Девочка лет семи, с лицом, перепачканным сажей, баюкающая своего младшего брата. Она не плакала, она шипела на всех, кто подходил слишком близко, защищая свой крошечный, уцелевший мирок. Она уже знала, что помощи ждать неоткуда, и стала матерью в тот миг, когда настоящая мать превратилась в пепел.
Выжившие матери бродили по соседям, словно призраки, заглядывая в лица чужих детей. Каждая из них искала знакомые черты, родную улыбку. Некоторые часами сидели, раскачиваясь и напевая колыбельную пустоте на своих руках. Их разум отказался принять потерю, создав хрупкую защиту от невыносимой правды.
Мужчины шли в ополчение, в самые безнадёжные отряды. Они сражались без страха, желая не победы, а либо мести, либо смерти, которая избавила бы их от памяти. Их глаза горели холодным, мёртвым огнём, и даже демоны порой отступали перед этой всепоглощающей ненавистью.
Король Бернард смотрел на закат, но видел лишь отражение пожаров внизу. Он слышал сквозь гул боевых машин, стон своего народа. Риал тонул в слезах, и боли. И каждый крик, каждая слеза отдавались гулким эхом в его королевском сердце.
Он вызвал капитана Регнара не в тронный зал, а в свою личную обсерваторию на вершине самой высокой башни замка. Каменные плиты под ногами дрожали от далеких разрывов — это боевые машины крушили демонов.
— Они наступают, капитан, — сказал Бернард, не оборачиваясь. Его силуэт чернел на фоне окна, за которым догорал багровый закат.
Сергей Березин, запертый в теле гвардейца, слушал молча. Он видел такие ситуации. Аргунское ущелье. Грозный.
Он не присягал этому королю, но приказ командира, отдающего распоряжение, был ему до боли знаком.
— Викториус нужен мне здесь, — продолжал король, словно перечисляя фигуры на шахматной доске. — Его боевые машины — наша единственная надежда продержаться еще хоть немного. Аурелия — мой лучший боевой маг. Она — меч, который должен быть в руке до самого конца. А Валери… — он наконец обернулся, и в его глазах Сергей увидел бездонную отцовскую боль. — Валери — целитель. Ее дар велик, но она еще мала. Она — семя, которое нужно сберечь, если лес сгорит дотла. Ты должен спасти ее, Регнар.
В центре зала на полу была вычерчена сложная руническая диаграмма, мерцающая серебристым светом.
— Древние тексты говорят о «Мире без магии». О твоем мире, — Бернард пронзительно посмотрел на капитана. — Я давно знаю, что ты не тот архонт Регнар, который родился в этих землях. Но ты воин. И ты знаешь, что такое приказ.
Он положил ладонь на центральную руну. Серебряное сияние вспыхнуло, превращаясь в рваное, дрожащее зеркало, в котором не было отражений — лишь вихрь серого тумана. Из портала пахнуло холодом и чем-то знакомым, резким. Запахом выхлопных газов.
Принцесса Валери, которую ввели стражники, смотрела на портал с испугом, крепко прижимая к себе плюшевого медведя. Подарок Аурелии, которая сказала, что он всегда ее защитит.
— Папа?
— Все будет хорошо, моя искорка, — сказал Бернард, протягивая к ней руки. Он опустился на одно колено, обнял дочь, а затем подвел ее к Регнару. — Я приду за вами.
Сергей подхватил девочку на руки. Легкую, почти невесомую. Она вцепилась в его латы, пряча лицо в изгибе его шеи. Он шагнул в туман.
Мир взорвался какофонией звуков. Тысячи голосов пронеслись в голове. Они стояли посреди тротуара, вымощеного серым камнем. Мимо неслись железные повозки без лошадей, а вместо замков в небо вонзались стеклянные башни, горевшие тысячами искусственных огней.
Москва.
Ноги сами понесли его к дому. Валери на его руках дрожала, ошеломленная и напуганная. Для нее этот мир был чужим. Для Сергея это был путь домой.
Вот он. Панельная девятиэтажка в спальном районе. Родные окна на третьем этаже. Сердце стучало где-то в горле. Дверь, обитая тем же дерматином, что и одиннадцать лет назад. Он позвонил.
Открыла мать. Постаревшая, с глубокими морщинами у рта. Она смотрела на него — высокого, широкоплечего мужчину в странной одежде с ребенком на руках — без узнавания, с опаской.
— Вам кого?
— Я… — он запнулся. — Я ищу Анну Березину. Она здесь живет?
Лицо матери окаменело.
— Нет тут такой. Съехала давно.
— Куда?
И тут из-за соседней двери выглянула старушка, баба Нюра. Она всмотрелась в его лицо, в глаза, и ахнула.
— Сереженька?.. Господи, живой…
Мать бросила на нее яростный взгляд и попыталась захлопнуть дверь, но Сергей выставил вперед руку в латной перчатке, и дверь замерла, упершись в чужеродный металл.
— Где моя жена и дочь⁈
* * *
Вечером, уложив спящую Валери на диване в крохотной квартире бабы Нюры, он слушал горький рассказ.
— Мать-то твоя, так и сказала мне: «Аня ведь молодая, мужика приведет, а мы должны им квартиру оставить? Помыкается, да на завод какой подастся, там говорят общежитие дают. Нам так спокойнее…»
Воздух на крохотной кухне бабы Нюры вдруг стал густым и вязким, его стало трудно вдыхать. Сергей смотрел на свои руки, лежавшие на столе. Руки воина, державшие меч и щит, руки, что душили демонов. Сейчас они казались беспомощными и чужими.