Страница 9 из 89
Хэлл слушал внимательно, и по лицу его, всегда сдержанному, было видно, что предложенное весит немало. Развязанные руки против Японии, гарантия, что огромный сосед не ударит в спину и не полезет делить тихоокеанскую добычу, — за такое в Вашингтоне сказали бы спасибо. Это был хороший товар, честный.
— И что вы хотите за это? — спросил он прямо.
— Немного, — сказал Молотов. — Ровно то, что у нас и так уже есть, а вам всего лишь надо не оспаривать. Германию — единую, нашу. Восток Европы — как нашу заботу, в которую вы не вмешиваетесь. Признайте то, что есть, не мешайте тому, что есть, — и получите взамен спокойный запад, спокойный тыл против Японии и мир, который простоит долго. По-моему, честная мена. Вы отдаёте то, что вам всё равно не удержать, а получаете то, что вам вправду нужно.
Хэлл думал долго. Он был человек осторожный, считающий, и он считал, прикидывал на невидимых весах, что теряет и что берёт. Терял он Германию и восток, которых у него и так не было, в которые он всё равно не мог войти иначе как войной, к которой Америка не была готова и не хотела. Брал — признание всего своего полушария, развязанные руки на Тихом океане, тыл. Выходило, что берёт он вещь, а отдаёт тень.
— Восток Европы, — сказал он наконец, медленно, — тревожит нас. Не как выгода — как принцип. Народы должны выбирать свободно.
— Народы и выбирают, — отозвался Молотов ровно. — Что до принципов, господин Хэлл, — он позволил себе тень усмешки, — условимся так: вы не читаете нам проповедей о свободе на нашем востоке, а мы не спрашиваем, свободно ли выбирают судьбу народы под вашей рукой в иных частях света. У каждого своя сфера, и в чужую с принципами не ходят. Так честнее.
— Допустим, — сказал Хэлл, и было слышно, что принципы он помянул для протокола, для отчёта, а решил уже по расчёту. — Германию и восток мы… примем к сведению. При условии, что и всё прочее сложится, как мы наметили.
«Примем к сведению» — это было не признание вслух, но и не спор; это была та дипломатическая формула, за которой прячут вынужденное согласие, не желая называть его согласием. Молотов её принял. Ему не нужно было, чтобы американец рукоплескал советскому востоку; ему довольно было, чтобы американец в него не лез. «Примем к сведению» означало: не полезем. За это стоило отдать тихоокеанский нейтралитет — который Советскому Союзу и так был ни к чему.
Оставалась Италия.
И вот тут, когда дошли до неё, за столом впервые обозначилось то, ради чего, в сущности, Чиано и сидел здесь, — потому что Италия была единственной точкой, где расклад «мы и они» ломался, где у советской стороны обнаруживался за столом союзник, а у американской — нет.
Начал, против ожидания, сам Чиано — и начал хорошо, с той прирождённой светской ловкостью, что отличает старую дипломатию от новой.
— Италия, господа, — сказал он, обведя стол любезным взглядом, — рада служить делу мира одним уже своим присутствием. Мы вышли из этой войны раньше других и, смею думать, разумнее других. Мы не побеждены — мы просто сочли войну исчерпавшей себя. И то, что мы взяли в ней честно, силой нашего оружия, — Мальту, африканский берег, острова, — мы полагаем своим по праву и надеемся, что уважаемое собрание это право подтвердит.
Хэлл слушал его с вежливым, чуть холодным вниманием человека, прикидывающего, много ли весит говорящий. Ответил, однако, не он. Ответил Даллес, тот самый, о котором Вышинский предупреждал, что он будет искать щели; и щель он нашёл сразу, с лёгкостью человека, для которого это ремесло.
— Приобретения — вопрос тонкий, граф, — сказал он мягко, будто размышляя вслух. — Мальта, к примеру, была британской. Тунис — французским. Вы взяли их у тех, кого сегодня за этим столом нет и кто возразить не может. Но отсутствие возражающего — ещё не согласие. Средиземное море, знаете ли, область, где и у Соединённых Штатов есть свои виды и свои давние друзья. И признавать за Италией всё, что она успела прибрать в удачный час, нам, признаться, резону мало. Что мы с этого имеем?
Вот оно, подумал Молотов. Сейчас. И, не дав паузе затянуться, ответил сам — спокойно, веско, всей тяжестью советской стороны, отобрав слово у Чиано, потому что это слово теперь важнее было сказать не Италии за себя, а Москве за Италию:
— Что вы с этого имеете? — переспросил он, чуть повернувшись к Даллесу. — Спокойствие имеете, господин Даллес. А чьё это было имущество, британское или французское, — Британии за этим столом больше нет, и Франция сюда своего голоса не прислала. Их бывшим добром распоряжаться теперь не им. Италия взяла Мальту силой, в честном бою, и владеет ею. Советский Союз это признаёт. — Он сделал ударение на «признаёт», и слово легло тяжело. — Мы признаём завоевания Италии, все, о которых сказал граф Чиано, и будем поддерживать их. Италия вышла из войны с честью и с приобретениями, и приобретения эти за ней останутся. Такова наша позиция, и мы просим внести её в протокол.
Чиано чуть склонил голову — благодарно, изящно. Хэлл перевёл взгляд с Молотова на Чиано, потом обратно, и в этом взгляде читалось, что он всё понял: понял, что Италия — не одинокий проситель, которого можно отодвинуть, а сторона, за которой стоит Москва; что здесь, в этом углу стола, он не один против одного, а один против двух; и что средиземноморская добыча итальянца защищена не итальянской слабой рукой, а всей громадой Советского Союза, вставшего за его спиной.
— Я вижу, — сказал Хэлл медленно, — что у Италии есть… влиятельные друзья.
— У Италии есть друзья, — подтвердил Молотов спокойно. — Как и у всякого, кто умеет их выбирать. Это не преступление, господин Хэлл. Это политика.
И американец умолк, и в молчании его было признание — не Мальты ещё и не берега, но признание того, что важнее: что за столом отныне не одна сила диктует Европе, а две смотрят друг на друга через стол, и одна из них сумела привести с собой союзника, а другая пришла одна.
Оставалось последнее — и, как часто бывает, самое упрямое, потому что касалось оно не земель и не границ, а того, что дипломаты ценят порой выше земель: чести, места, того, кто к кому едет.
Всё, о чём сговорились нынче, было ещё не договор. Это был костяк, набросок, купеческое рукобитье, которое предстояло облечь в бумагу, выверить до запятой и скрепить подписями самых первых лиц — тех, кто над министрами. И вопрос стоял: где. Где соберётся тот последний, решающий стол, где встретятся вожди и лягут окончательные подписи.