Передел мира

— А на деле ведём мы. И ведём просто. Первое: председатель в совете наш, постоянно, не по очереди. Второе: главный вклад наш: сырьё, оборона, рынок держим мы, а кто платит, тот и заказывает. Третье, и это главное, — всё стратегическое под нами накрепко. Внешняя политика: согласуй с Москвой, а шаг к Западу без нас есть измена договору. Оборона: наш план, наши базы. Что кому производить для общего рынка, решаем мы, чтоб не разбегались, чтоб зависели. Вот это держим железно. А остальное, их внутреннее хозяйство, порядки, кого они там у себя как называют, пусть сами. Нам в их мелочи лезть незачем, только силы тратить да злобу наживать. Мелочь им, главное нам. Они и будут при своём равенстве довольны, и никуда при этом не денутся.

Сталин слушал, и лицо его выражало то редкое полное довольство, которое на нём появлялось нечасто.

— Правильно, — сказал он. — Совершенно правильно, Вячеслав. В самую точку. Равенство им на вывеску не жалко, вывеска дёшева. А что вертит, то у нас. Пусть будут равные, лишь бы слушались. — Он побарабанил пальцами по столу. — И ещё вот что скажу, добавь себе в мысли. Равенство это на бумаге даже полезно. Оно нам развяжет руки против Запада. Запад будет кричать, что мы их поработили, гарнизонами обсадили, под себя подмяли, а мы им бумагу: вот, глядите, равноправный братский союз, все добровольно, все довольны, все подписи стоят. И крыть им нечем. Форма приличная, а содержание наше. Это, Вячеслав, тоже оружие, не хуже дивизии.

— Я так и думал, товарищ Сталин, — сказал Молотов. — Форма пусть будет самая пристойная. Пристойная форма дорого стоит, а нам почти ничего.

— Именно. — Сталин поднялся, прошёлся. — Ну а как их звать станем? Кто первый пойдёт, кто заупрямится?

— С немцами проще всего, — сказал Молотов. — Германия под нами вся, там и спрашивать некого, как решим, так и будет, они не в том положении, чтоб торговаться. Считай, они уже в круге, только оформить. Поляки тоже пойдут, деваться им некуда, зажаты меж нами и немцами, одни в поле не воины, им наш щит нужен как воздух. Чехи посмышлёнее, эти станут выгоду считать, но как посчитают, так и увидят, что им в круге прибыльнее, чем без круга, промышленность у них хорошая, а рынка своего мало, наш рынок им золотое дно. Сговоримся. Венгры… — Молотов чуть помедлил. — С венграми, может, придётся повозиться. Народ гордый, недавно ещё против нас воевали, обиды свежие. Но и их приберём. Кнута покажем, пряника дадим, и куда денутся. Все пятеро будут наши, товарищ Сталин. Не разом, так по очереди, но будут.

— Хорошо. — Сталин остановился у стола, поглядел на разложенные бумаги, на всю эту ладную, продуманную работу. — Хорошо поработал, Вячеслав. Дельно. Вот это и есть то, что нужно. Теперь так. Бери это всё, доводи до чистого, до настоящих договорных бумаг, чтоб можно было подписывать. И начинай тихо прощупывать, поодиночке, каждого. Не в лоб, не оптом, а с каждым порознь переговори, пойми, кто чего хочет, кто на что пойдёт, где у кого слабина. А как прощупаешь всех — сведём их в Москву, всех разом, и подпишем. В Москве, я не забыл. Пусть едут к нам.

— Сделаю, товарищ Сталин. Начну с немцев, они у нас в руках, на них и обкатаем, как оно пойдёт.

— С немцев так с немцев. Действуй. И докладывай, как продвигается.

Молотов собрал бумаги, сложил в папку, аккуратно, лист к листу, как всё, что он делал. Поднялся.

— К осени, думаю, сведём, товарищ Сталин, — сказал он. — Если ничего не помешает.

— Не помешает, — сказал Сталин. — А помешает что — уберём то, что мешает. Иди, Вячеслав. Дело хорошее затеяли. Большое дело.