Страница 85 из 89
— Оттого и связываю двумя вожжами, а не одной, — ответил Сталин. — Кто в нашем кругу связан и хозяйством, и обороной, у кого всё переплетено, тому к Западу не переметнуться, даже если захочет. Не потому что не пустим, а потому что не с чем идти: заводы под наш рынок заточены, армия с нашей связана, всё хозяйство в нашу сторону развёрнуто. Развернуть обратно — это всё ломать, всё заново, годы разрухи. Кто ж на это пойдёт? Разве безумец. А безумцев в правители редко выбирают. Вот тебе и удержание: не забором, а тем, что уйти дороже, чем остаться. Дороже уйти, чем остаться, Вячеслав, — вот вся хитрость. Сделай так, чтоб им расходиться было накладно, — и не разойдутся, сами не захотят.
— Дороже уйти, чем остаться, — повторил Молотов, будто взвешивая эти слова на ладони, и, видно, нашёл их увесистыми. — Да. В этом что-то есть. — Он помолчал, потом заговорил уже о деле в целом, разом обо всём замысле: — Мысль, Иосиф, сильная. Крепкая. Но большая. Очень большая. Разом такое не подымешь. Стран много, у каждой своё, у каждой торг, обиды, своя выгода. Пока со всеми сговоришься, пока всё увяжешь, не год пройдёт и не два. А где-то и не сговоришься вовсе, упрутся. Замахнуться на всё сразу, так можно и надорваться, и осрамиться, если не выйдет.
— Верно говоришь, — кивнул Сталин, и Молотов увидел, что хозяин доволен возражением, будто ждал его. — На всё сразу нельзя. Оттого и не будем на всё сразу. Начнём с малого. С костяка. Возьмём не всех, а нескольких, самых надёжных, самых близких. Нас. Германию, она вся наша, с ней проще всего. Поляков. Чехов. Венгров. Пятерых для начала. Малый круг, тесный, проверенный. На нём и обкатаем всю механику: как вязать хозяйство, как строить оборону, как увязывать одно с другим, где что жмёт, где что рвётся. Отладим на пятерых, набьём руку, увидим свои промахи и поправим. А как отладим, как заработает гладко, тогда и станем расширять. Тогда и других примем, по одному, уже в готовое, отлаженное. Не строить разом дом на всю ораву, а сложить сперва крепкую комнату, обжить, а после пристраивать. Понимаешь мысль?
— Понимаю, — сказал Молотов, и в голосе его было одобрение, редкое у него, скупое. — Это верно. На малом обкатать, потом расширять. Так и надёжнее, и умнее. Не осрамимся, если что не заладится: на пятерых оно и поправимо, а на всех бы вышел позор на весь свет.
— Вот именно. Пусть будет пятеро. Сложим из них круг, тесный, крепкий, повязанный и хлебом, и штыком, и поглядим, как оно держится. Держится хорошо, тогда и расширим. А это, Вячеслав, уже твоя забота. Твоя и твоего наркомата. Продумать всё до тонкости: какие договоры, на каких условиях, что кому дать, что с кого взять, как увязать хозяйственное с военным в один узел. Садись и думай. И людей толковых подбери, кто в этом смыслит. Через месяц принеси мне первые намётки, не готовое, а хоть костяк, хоть скелет, лишь бы было от чего плясать.
— Сделаю, — сказал Молотов. — Продумаю и принесу.
— И вот ещё что. — Сталин поднял палец. — Где подписывать станем, когда до того дойдёт? В Москве. Не в Варшаве, не в Праге, не где-нибудь. В Москве. Пусть съезжаются сюда, к нам. Чтоб сразу было ясно всем и каждому, кто в этом круге старший, кто собирает, вокруг кого всё вертится. Это не мелочь, Вячеслав. Это тоже часть дела. Кто у себя дома принимает, тот и хозяин. Пусть едут в Москву.
— В Москве так в Москве, — согласился Молотов. — Это правильно. Дома и стены помогают, и всем видно, кто зовёт, а кто приезжает.
Помолчали. Сталин отхлебнул остывшего уже чаю, поглядел опять на карту, на новые границы, на закрашенную по-новому Европу.
— Понимаешь, Вячеслав, — сказал он тише, задумчивее, — я ведь чего хочу. Я хочу, чтоб это стояло крепко. Прочно. Не на моём веку только, а после. Империи, что на страхе да на штыке держатся, те с хозяином и умирают, развеиваются, как дым. А я хочу, чтоб держалось на другом. На выгоде, на общем деле, на том, что всем в кругу прибыльнее держаться вместе, чем разбегаться. Выгода не предаст, выгода вернее страха. Такое не с хозяином умирает. Такое само себя держит. Вот к чему я веду. Не гарнизоны ставить, а связать так, чтоб сами не расходились.
Молотов поглядел на него внимательно — он редко так глядел, — и что-то понял в этом взгляде хозяина, чего тот не договаривал. Но вслух этого касаться не стал. Не при нём заведён был этот запрет, не ему и нарушать.
— Сделаем крепко, Иосиф, — сказал он только. — Как задумал, так и сделаем.
— Знаю, что сделаешь. — Сталин поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Оттого тебе и говорю, а не другому. Иди, Вячеслав. Поздно. Думай. Через месяц жду.
Молотов встал, застегнулся, кивнул на прощание — коротко, по-своему, без лишних слов, как всё, что он делал, — и вышел.
А Сталин ещё постоял у карты. Он глядел на закрашенную по-новому Европу и видел не то, что было на ней сейчас, а то, что задумал: незримые нити, которыми предстояло сшить эти разноцветные куски в одно полотно. Хлебные нити и стальные, торговые и военные, и всё это переплести, стянуть так, чтоб не расползлось, не разлезлось по швам, когда его самого не станет и некому будет держать. Карта молчала, разноцветная, разрозненная. А в голове его уже вставал тот единый круг, которого пока не было, и оттого разрозненность её не тяготила, а звала за работу.