Страница 49 из 89
Валя пришла скоро — немолодая уже, полная, тихая женщина, что вела на даче всё хозяйство и к которой хозяин привык, как привыкают к своим, не замечая. Она внесла самовар, расставила чашки, достала варенье, груздочки в глубокой миске, хлеб, масло, всё расставила ловко, привычно, и хозяин глядел на неё с тем спокойным домашним удовольствием, с каким глядят на что-то давно и надёжно своё.
— Вот, Валя, доктор говорит, помирать мне пора, — сказал он ей, посмеиваясь. — Сердце, говорит, никуда.
— Типун вам на язык, — отозвалась Валя, не оборачиваясь, расставляя ложки. — Наговорите тоже. Кушайте вот лучше, а не помирайте. Грузди свежие, вчера открыла.
— Слыхал, доктор? — Волков подмигнул профессору. — Вот у кого учись лечить. Никаких тебе диет: кушай да не помирай, вся наука.
— Народная медицина, — согласился Виноградов серьёзно, накладывая себе груздей. — Иной раз вернее нашей.
Валя, довольная, ушла к себе, а два немолодых человека, вождь и профессор, остались сидеть друг против друга и пить чай, и это было хорошо, по-домашнему, тихо. Груздочки, солёные, со смородиновым листом да с укропным зонтиком, оказались хороши необыкновенно, и Виноградов, человек к столу неравнодушный, похвалил их искренне, а хозяин был доволен похвалой, как бывает доволен всякий, у кого похвалили домашнее, своё.
— Вот вы мне что скажите, доктор, — начал хозяин, отхлёбывая из чашки и явно подбираясь к чему-то, что занимало его давно. — Вы ведь не одного меня пользуете. Вы там всех наших смотрите, наверху которые. Всё начальство наше.
— Многих смотрю, — согласился Виноградов осторожно. Он сразу почуял, что чай чаем, а разговор пойдёт не пустой.
— Ну и как они? — Хозяин поглядел на него в упор. — Как здоровье-то у моего хозяйства? Ты мне, доктор, не крути, не бойся. Я не выпытывать. Я по-хозяйски спрашиваю. Мне ведь с ними страну тащить, а какие они, крепкие ли, надолго ли их хватит — это мне знать не мешает.
Виноградов помолчал, помешивая ложечкой в чашке. Говорить о здоровье одних больших людей с другим большим человеком было делом тонким, деликатным, и он в таких делах привык быть осторожен. Но спрашивал хозяин без хитрости, по-простому, и врать ему или отделываться было бы и глупо, и ни к чему.
— Что вам сказать, — начал он неспешно. — Люди вы все немолодые. Это ведь как: держава молодая, а те, кто её держит, — старики. И каждый своё нажил за жизнь. Один сердцем слаб, другой печенью, третий нервами вымотан так, что его самого лечить надо, а он работает.
— Это ты про кого сейчас? — прищурился он.
— А это я вообще, — уклонился было Виноградов, но хозяин поглядел на него так, что стало ясно: вообще его не устроит.
— Ты не крути, доктор. Я ж не сплетни собираю. Мне по делу. Вот, к примеру, — он назвал негромко одного, из самых близких, из тех, что вели хозяйство изо дня в день, — этот как?
Виноградов помолчал, но, видя, что деваться некуда, ответил по совести:
— Этот себя не жалеет. Сердце уже пошаливает, а он спать не спит, ест на ходу, весь на нервах, весь как струна натянутая. Такие горят ярко, да недолго. Ему бы месяц покоя — а он месяца дня не выкроит.
— Не выкроит, — согласился Волков. — Работник. А тот, другой, — он назвал второго, — про которого говорят, будто закладывает?
— Про того верно говорят, — вздохнул Виноградов. — Печень у него никуда. Я ему сколько раз толковал: брось, погубишь себя. А он смеётся, отшучивается. Крепкий с виду, здоровяк, а внутри всё уже подточено. Такие до поры бодрятся, а потом разом сваливаются, и не поднимешь.
— А третьего смотрел? — Волков назвал третьего, старого, из самых заслуженных.
— Смотрел. Этот старее всех вас годами, а держится, пожалуй, крепче иных молодых. Порода. Такие двужильные бывают, их сама земля не берёт. Но и он не вечен. И ему беречься надо.
Хозяин слушал всё это внимательно, кивая, и Виноградов, разговорившись, махнул рукой на осторожность и сказал уже прямо, что думал:
— Народ вы, я скажу, изношенный. Кто по тюрьмам да ссылкам смолоду здоровье оставил, кто в Гражданскую, кто на этой войне себя не жалел. Всякий на своём горбу вынес столько, что на трёх хватило бы. А организм не казённый. Он счёт ведёт. Что смолоду взял в долг — то к старости и предъявит.
Хозяин слушал внимательно, не перебивая, и лицо у него сделалось серьёзное, ушла с него всякая усмешка.
— Предъявит, — повторил Волков тихо. — Это верно. Это ты, доктор, верно сказал. Организм счёт ведёт.
— Ведёт, — подтвердил Виноградов. — И у вас ведёт, и у товарищей ваших. Вот вы про них спросили — а я вам так отвечу: беречь их надо. Всех. Работой не жечь без меры, отдыхать давать, к докторам гонять силком, потому что сами они не пойдут, некогда им, все в делах. А не станете беречь — начнут выходить из строя один за другим, и скорее, чем вам бы хотелось.
Хозяин долго молчал, глядя в свою чашку, и думал о чём-то своём, и мысли эти, судя по лицу, были невесёлые. Он думал о том, что вот сидит перед ним доктор и говорит простые докторские вещи — сердце, печень, нервы, — а за этими простыми вещами встаёт то, о чём сам он думал давно и с тревогой: что держится вся эта огромная страна, весь этот полмира, на горстке немолодых, изношенных людей, которых он знает наперечёт, с которыми прошёл всё, и что люди эти смертны, и уйдут, кто раньше, кто позже, и заменить их будет некем. Молодые росли, да не те, не той закваски, или он им не верил, а верил только этим, старым, проверенным, — а старые старели и изнашивались, и доктор был прав: организм ведёт счёт.
— Слушай, доктор, — сказал он наконец, подняв голову, и в голосе его была уже не тревога, а та спокойная хозяйская твёрдость, с какой он отдавал распоряжения. — Ты вот что. Ты их лечи получше. Всех наших. Не жалей ни сил, ни лекарств, ничего. Что надо — проси, всё дам, любые средства, любых людей, любые заграничные снадобья выпишем. А ты лечи. Держи их на ногах, сколько можешь.
— Стараюсь, — сказал Виноградов. — Мы все стараемся.
— Мало стараться, — сказал он. — Ты уж расстарайся. Они мне, доктор, знаешь как нужны? Каждый на вес золота. Такого человека, проверенного, тертого, выучить — это годы нужны, десятилетия. А сносить его — раз, и нету. И на его место сажай кого хочешь — а такого же нету, не выросло ещё. Вот и береги мне их. Это я тебе не как больной прошу. Это я тебе как хозяин поручаю. Важнее иного государственного дела твоё докторское дело, вот что я тебе скажу.