Страница 33 из 89
Сержант кивнул. Он и не ждал другого ответа. Он посидел ещё немного рядом, молча, в темноте, потом сказал вдруг, о своём, будто продолжая давний, никому не слышный разговор:
— У меня внук в этом году родился. В апреле. Не видал ещё. Карточку прислали. — Он полез было за пазуху, за карточкой, но махнул рукой: темно, не разглядеть. — Ну да ладно. Свидимся — погляжу.
— Свидишься, — сказал Лаптев.
— Может, и свижусь, — согласился сержант и пополз назад, к своему окну.
А перед рассветом, в тот глухой, самый тёмный час, когда всё живое слабеет и клонится к земле, японец пошёл в последний, решительный раз. Пошёл всерьёз, всей силой, какую скопил, — видно, решил кончить с занозой до света, до того, как подойдёт к русским подмога. Атака навалилась разом со всех сторон, площадь ожила огнём и криком, японцы дорвались до самых стен, полезли в окна первого этажа, и бой пошёл уже в самих домах, на лестницах, в комнатах, в темноте, врукопашную, — та последняя, страшная теснота, где не разобрать, где свой, где чужой, где решают уже не пуля и не расчёт, а нож, приклад, руки.
Лаптев дрался вместе со всеми. Он расстрелял обойму, схватил чью-то винтовку, бил прикладом, был сбит с ног, поднялся, снова бил. Где-то рядом, в этой же свалке, бился и старый сержант, Лаптев мельком видел его у окна, спиной к простенку, — а потом потерял из виду. И в какой-то миг, в разрыве этой свалки, Лаптев увидел в сером, только-только проступающем свете рассвета, что дом почти взят, что японцы уже внутри, наверху, и что горстка его людей вот-вот будет смята и раздавлена этой навалившейся тьмой.
Всё, подумал он холодно, без страха, деловито. Вот и всё.
И тут за рекой, за спиной у японца, ударили пушки.
То самое, что глухо стучало в ночи, придвинулось, окрепло и обрушилось теперь в полную силу — свои, наши, тяжёлые, знакомые. Они били по японским тылам, по подходам к городу, и по нарастающему грохоту стало ясно: подходят. Подходят свои. Пехота ли, что шла сушей, флотилия ли, пробившаяся наконец сквозь заслон, — кто-то подходил, кто-то бил японцу в спину, и японец, услыхав это, дрогнул.
Он дрогнул в тот самый миг, когда до победы ему оставался один шаг, — и этот его дрожащий, уже занесённый для последнего удара шаг сорвался. Атака захлебнулась. Японцы, застигнутые огнём в спину, откатились из домов, с площади, побежали, — и рота Лаптева, полумёртвая, вжатая в стены, вдруг поняла, что устояла. Что дожила. Что додержала.
Лаптев вышел на площадь, когда совсем рассвело.
Площадь была страшна — вся в лежащих, своих и чужих, в битом камне, в стреляных гильзах, в том мусоре и хламе, что остаётся после боя. Дома, которые они держали, стояли выщербленные, чёрные от гари, с выбитыми окнами, но стояли — и держали. Мост был цел. Мост они не отдали.
Он пошёл искать сержанта и нашёл его в том углу дома, у окна, за которым тот держался всю ночь. Сержант сидел, привалившись к стене, будто отдыхал, и только по тому, как он сидел — слишком уж покойно, слишком отдельно от всего вокруг, — было ясно, что не отдыхает. Внука своего, что родился в апреле, он так и не увидел и уже не увидит. Лаптев постоял над ним, снял фуражку, постоял ещё и пошёл дальше: живым было не до мёртвых, живых надо было выводить, считать, кормить, ставить в строй.
Наши входили в город. По улицам, по набережной, со стороны реки и со стороны суши, шли передовые части — те, что подоспели, те, кто пробил дорогу, — и город, взятый и отбитый, ложился под их сапог уже насовсем. Флотилия подходила к пристани. Над харбинскими куполами, старыми русскими куполами, вставало солнце.
Лаптев стоял на площади у моста, который они удержали, смотрел, как входят свои, и не чувствовал ни радости, ни торжества. Он чувствовал одну свинцовую усталость и ту глухую, ноющую пустоту, что остаётся, когда самое страшное уже позади, а осмыслить его ещё нет сил. Он пересчитал в уме, кого не стало за эту ночь, и сбился, и не стал считать заново.
Город взяли. Мост удержали. Дорогу тем, кто шёл следом, открыли. Через день по этому мосту, целому, неповреждённому, пойдут на юг танки и обозы, и никто из идущих не будет знать, чьей ночью и чьей кровью мост достался им целым. Да и незачем им это знать. Мост есть мост. По нему идут вперёд.