Передел мира

Японец опомнился окончательно. Он подтянул резервы — не тех, что стояли по берегам для острастки, а настоящие, кадровые части, засевшие в каменных домах, в подвалах, на чердаках, — и город, только что взятый с налёту, ощетинился огнём отовсюду. Десант Лаптева, проскочивший слишком далеко вперёд, вдруг оказался один, в чужом каменном мешке, без тылов, без подхода, без связи с флотилией, которая осталась там, у пристани, скованная боем на реке.

Оторвались. Проскочили дальше, чем следовало, — и оторвались.

Лаптев понял это не сразу. Он понял это, когда, добежав с горсткой бойцов до площади перед мостом, оглянулся — и не увидел за собой никого. Никого своих. Ни подходящих цепей, ни связных, ни техники. Только его люди, десятков пять, залёгшие по краю площади, и японец впереди, за мостом, и японец сзади, в уже пройденных, казалось, кварталах, снова ожил и заходил в спину.

— Окружают, — сказал рядом сержант, немолодой, битый, из тех, кого не так просто испугать. — Обходят, товарищ капитан-лейтенант. С двух сторон.

Лаптев молчал. Он смотрел на мост — на тот мост, ради которого сюда шли, до которого оставалось двести шагов, — и понимал, что этих двухсот шагов ему не пройти. Сил не хватит. Людей не хватит. А если и пройти, если положить всех и прорваться к мосту — что толку? Удержать его горсткой нельзя, а взорвать — значит сделать за японца его же работу.

— Что делать будем, товарищ капитан-лейтенант? — тихо спросил сержант.

Вот он, тот вопрос, ради которого всё. Тот вопрос, что задаёт война маленькому человеку в чужом городе, за тысячи вёрст от дома, когда впереди — недостижимая цель, а сзади — смыкающееся кольцо.

Отойти назад, к пристани, к своим — разумно и спасительно. Но отойти значило отдать полгорода, взятого кровью, отдать вокзал, водокачку, отдать японцу время закрепиться, — и тогда всё сначала, и тогда та вода, те люди, что несло по реке, — зря.

Держаться здесь, на площади, — гибельно. Кольцо сомкнётся, и к утру от роты не останется никого.

А был ещё третий путь, и Лаптев, глядя на мост, увидел его, и от этого третьего пути ему сделалось холодно.

Не отходить и не держаться на площади. Ворваться в дома по краю площади, в те каменные, крепкие, купеческие ещё дома, засесть в них, как засел японец в своих, — и держать. Держать этот пятачок у моста, эти несколько зданий, держать не ради того, чтоб пройти вперёд, а ради того, чтоб не пустить японца к мосту и не дать ему опомниться, — держать, пока подойдут свои. День. Ночь. Сколько выйдет. Стать той занозой в теле города, которую японец не сможет вынуть, не оттянув на неё силы, — и тем облегчить дорогу тем, кто идёт следом.

Это значило почти наверняка погибнуть здесь всем. Но это значило погибнуть с толком.

— Занимаем дома, — сказал Лаптев. — Вон те, у моста. Круговую оборону. Будем держать.

Сержант поглядел на него — коротко, понимающе, без вопроса. Он всё понял. Он был солдат и знал цену таким приказам, знал, что стоит за спокойными этими словами, и не сказал ничего, только кивнул и побежал вдоль залёгшей цепи, поднимая людей, разводя их по домам.

— В дома! По подъездам! Пулемёт — на угол!

И рота поднялась и пошла занимать свой последний, быть может, рубеж.

Дома оказались хороши — старой, крепкой кладки, с толстыми стенами, с подвалами, с окнами, глядящими на площадь и на мост. Бойцы растекались по этажам, выбивали стёкла, тащили к окнам всё, что попадалось, — мешки, тюки, ящики, — городили из этого брустверы, устраивались надолго. Пулемёты поставили по углам, чтоб держали площадь крест-накрест. Раненых снесли в подвал. Патроны сочли — и Лаптев, услышав счёт, помрачнел: патронов было на бой, на два, а не на осаду.

— Беречь, — сказал он. — Не палить зря. Бить наверняка.

Японец не заставил себя ждать. Оправившись, разобравшись, что русских тут горстка и что горстка эта заперлась в домах у моста, он пошёл выковыривать её оттуда. Пошёл, как умел, — грамотно, зло, не считаясь с потерями. Атаки покатились одна за другой, накатывались на площадь, разбивались об огонь из окон, откатывались, оставляя лежащих, — и снова, и снова.

Лезли зло, тупо, с той нерассуждающей яростью, что была страшнее храбрости. Раненых своих не оттаскивали, упавших не считали; поднимались и шли снова, и в пустых, ничего не выражающих лицах, что мелькали в свете вспышек, не было ни страха, ни сомнения — одна вбитая намертво готовность умирать и убивать, пока велят. Лаптев навидался немца, умел его уважать и умел ненавидеть, но немец дрался с расчётом, немец знал цену своей и чужой жизни. Эти цены не знали никакой. Их гнал кто-то, кому и мост, и переправа, и они сами не стоили ничего, и они шли, и в этом было что-то нелюдское, отчего Лаптеву делалось не жутко даже, а гадливо, как при виде чего-то, что притворяется человеком, а внутри пустое.

Лаптев ходил по этажам, от окна к окну, а когда выбивало расчёт — сам ложился за пулемёт. Он делал всё, что положено в обороне командиру, и делал спокойно, и люди, глядя на него, тоже держались ровнее, потому что в таком деле спокойствие командира — половина силы.

Стемнело. В темноте японец полез снова, и в темноте было страшнее — не видно, откуда, слышно только, как накапливаются во тьме, как шуршат и ползут, и вдруг — рывок, крик, гранаты, короткая злая свалка у самых окон, и опять откат. Ночь превратилась в череду таких рывков, и рота таяла — не быстро, по одному, по двое, но таяла, и убыль эту в темноте не восполнить и не поправить.

К полуночи сержант, отирая кровь с лица — задело осколком, неглубоко, — подобрался к Лаптеву в угол, где тот сидел, привалившись к простенку, и минуту передыхал.

— Товарищ капитан-лейтенант. Патронов — на час боя. Может, на два, если экономить.

— Знаю.

— Наши-то… придут?

Лаптев помолчал. Он не знал, придут ли наши. Он знал, что флотилия скована боем на реке, что пехота идёт сушей и когда подойдёт — бог весть, что связи нет и дать её нечем. Он мог бы соврать сержанту, для бодрости, — и сержант принял бы это враньё с благодарностью, потому что человеку легче держаться, когда есть надежда. Но врать этому битому, всё понимающему человеку Лаптев не стал.

— Не знаю, — сказал он. — Может, придут. Может, нет. Наше дело — держать.

Он покривил душой. Час назад ему показалось, что далеко на юго-востоке, за чертой города, коротко и глухо простучало — не то гроза, не то дальняя канонада. Показалось и стихло, и он не поверил себе, не стал будить надежду ни в себе, ни в людях. Мало ли что стучит ночью на войне.