Изгой

Глава 10

– Кофе сильно будоражит всё тело, и сон прогоняет, особенно ночью. Горький напиток, но полезный. Как только сахар свой делать начнём, то подслащивать можно, и молоко добавлять.

Юрий мысленно усмехнулся, глядя на удивлённые глаза боярина. Тот явно удивился, услышав о сахаре, который сейчас являлся редким чудом, продаваемым по немыслимым даже для Москвы ценам. А потому пояснил, не скрывая улыбки:

– Сахар сейчас возят из Нового Света, там он делается из тростникового сока. Дорогое удовольствие, всё в точности как в поговорке: за морем телушка – полушка, да рубль перевоз!

– А как его делать, княже? Из мёда, что ли?

– Нет, боярин. Из корнеплода, которым скотину сейчас кормят. Белую свёклу ведь даже у тебя в деревушках сажали, супруга твоя сказывала. Видел ты её не раз, Иван Петрович.

– Так она же не сладкая, княже?

– Так лет десять нужно, чтобы селекцию произвести, отбирая самые сладкие корнеплоды. Поливать нужно постоянно, свёкла влагу и тепло любит. А здесь для неё – благодать!

– А как из неё сахар делать?

– Сок отжимать да известью очищать. Её тут много, на столетия хватит, – Юрий улыбнулся, вспомнив, как ещё, учась в школе, пошёл летом заработать гривен на сахарный завод.

Сейчас он благодарил судьбу за те знания, которые посчитал тогда излишними и ненужными в дальнейшей жизни. Однако здесь, далеко в прошлом, такая информация оказалась востребована в наивысшей степени. И главное – сахарная свёкла лучшее сырьё для изготовления спирта, но о том лучше помалкивать до поры и времени, да и секрет «ноу-хау» хранить – статья для будущих доходов самая значимая.

– Оно, конечно, так. Слышал, что сахар безумно дорог, но видеть его не приходилось. И не пробовал, у нас мёд имелся, – боярин поставил удобнее загипсованную ногу и обвёл взглядом «кабинет». В бороде притаилась улыбка, видимо, убранство посчитал невместным для княжеского достоинства. А потому нужно было немедленно разъяснить этот вопрос, чтобы не возникало ненужных ассоциаций. И, отпив из чашки горячий кофе, зажмурив на секунду глаза от удовольствия, Юрий пояснил:

– В прошлом году, когда из крымской неволи с боем освободились, эти земли под руку свою взял. Кошевой атаман Иван Сирко их уступил – пустынные стояли. Городок поставили, Славянском нарекли. А ещё один – Торское городище – тоже ставили, хотя там казаки и беглые жили. Сам понимаешь – зимовали трудно, по два десятка душ в одной хате ютились. А вот с весны строиться повсеместно стали. Полон татарский, освобождённый из неволи, на землях княжества моего Торецкого оседает. За Северский Донец мало кто перебирается обратно к родным пепелищам.

– Почему так, княже?!

– А здесь людям вольготно, боярин. Да, татары рядом, набеги каждый год происходят – но беглые валом валят. И как только на южный берег реки перебираются, то уже на моих землях оказываются. А народ у меня вольный, холопства и крепостничества нет и в помине, и никогда уже не будет. О том я сразу урядился с людьми. Любой раб или невольник, что ступит на землю эту, отныне и навсегда свободным станет, вольным человеком. И сам беглец, и все его потомки!

Юрий ощерился: побывав в Крыму рабом, познав все прелести «московского гостеприимства», он стал ярым противником крепостничества. Да и невозможен был иной вариант – не для новой кабалы люди на юг бежали, не смирившись с насаждаемой царями и боярством неволей. Вот и пришлось казачий уклад принимать, изменив его выборность по отношению к верховной власти, которую ему пришлось на себя принять.

– А люди-то как сами здесь живут, если ты их, княже, всех вольными в одночасье сделал?

– Сами организовались – жизнь припрёт, живо к согласию придут. В городках на сходе выбирают «голову», в слободах – старосту. К ним старейшин в помощь, да и суд на них тоже – по обычаю правят. А мой суд только тогда, когда с решением не согласны – но уже не обращаются ко мне с докучливыми делами и сутяжничеством.

– Почему, княже?

– За напрасную докуку и неверие выбранным судьям обдирал, как липку. Да ещё кнутом приказывал жестоко высечь за ложное челобитье! Враз наветы прекратились! И правильно – пусть сами учатся собственной головой жить и за всё отвечать по воле своей, а не из-под княжьей палки. Казаки рядом живут, пример есть с кого брать.

– А какие дела ты, княже, вершишь?

– На мне всё войско, боярин. А служат в стрельцах все поголовно, и с охотой великой. Ибо тот, кто не желает защищать ставшую родной землю, её недостоин. Есть такие, боязливые и трусливые. С тех двойную подать беру и к общим работам принуждаю. Так же, как и тех, кого само общество осудит – такие людишки в шахты отправляться будут, завели в этом году. Пусть пользу приносят – нам «гулящие» ни к чему.

Юрий поднялся с кресла и выложил с полки на стол образцы минералов. Боярин просто впился в них взглядом. Галицкий объяснил, трогая пальцами сырьё для будущей промышленности.

– Вот чёрный кусок – это «горючий камень», что углём называется. Здесь его на диво много под землёй находится. Намного жарче горит, чем любое дерево. Лес рубить на дрова я запрещу, а за каждое срубленное дерево обязаны высадить саженец нового. Люди тут такие – волю дай в этом деле, подчистую всё вокруг изведут и потомкам не оставят. Так что мои доезжачие по окрестностям проедут, и где вырубку заметят напрасную, на всю слободу денежный начёт сделают. Да такой, что живо порубщиков сыщут! И на правёж сразу выведут.

Галицкий усмехнулся: к его удивлению, население осознавало, какую пользу дают леса – и как деревья на постройку, и как место для укрытия от татарских набегов. Так что «лесные правила» восприняло не просто спокойно, а даже одобрительно.

– Вот этот камень – железная руда! Тут она часто встречается, причём большие куски. Донские казаки её плавят, но в малом количестве. А нам железо зело нужно, рудник у Закотного древний имеется, и железо там есть. И ещё несколько мест – там тоже нужно варницы поставить. Потребность даже в «свинском железе» имеется большая.

– Так что из него сделать можно?