Мизгирь

Все отчетливее слышалось его сиплое дыхание, все четче проступали изломанные контуры человеческого тела. Дуня различила нечесаные волосы, спутанную длинную бороду, изорванную человеческую одежду.

Сердце кольнуло болезненно, когда существо вскинуло голову, и уставило на Дуню сморщенные веки, наползшие складками на пустые глазницы. Принюхалось жадно и кивнуло само себе, растянуло в судорожной улыбке безгубую щель провалившегося рта.

Дуня узнала его сразу. Узнала тотчас же.

Не понадобилась никакая паутина, чтобы до него добраться.

Мизгирь сам нашел её.

За годы колдун сильно сдал и одряхлел. Зрение так и не вернулось к нему.

Он перемещался наощупь, но уверенно и в нужном направлении, словно его вела общая с Дуней кровь.

При виде жалкой шатающейся фигуры Дуня на секунду испытала что-то вроде облегчения, и только потом запоздало подумала о том, что в подобном состоянии мизгирь вряд ли бы смог разорить усыпальню своего брата.

Колдун ответил ей смехом — заперхал, заклокотал, а потом прижался к земле, готовясь оттолкнуться и прыгнуть.

И тогда Дуня бросилась! Взъерошенным вихрем налетела на его лицо!

Тело действовало отдельно от разума — лупило мизгиря крыльями по голове, продирало когтями дряблую провисшую кожу, щипало за веки, яростно долбило в лоб!

Дуня не думала, что будет дальше, здесь и сейчас боролась за свою жизнь, потому что понимала — от этого существа ее стоит ждать пощады.

Где-то на периферии сознания мелькнуло насмешливое: «Ты собиралась усыпить его, дурочка? Возомнила себя великой колдуньей? Попробуй теперь выбраться из этого дерьма!»

И выберусь! И спасусь! Конечно спасусь! Я смогу! Я сильная!

Дуня ругала себя за самонадеянность и долбила, долбила — по голове, по пытающимся вцепиться в перья корявым неловким пальцам.

Царапала, щипала, рвала, вкладывая в удары удвоенную силу и всю почерпнутую от сокола ненависть, словно желала отомстить мизгирю и за ставшую богинкой Праматерь, и за многие поколения женщин их рода, вынужденных прожить в одиночестве без любви и поддержки семьи.

Кое-как мизгирю удалось отодрать ее от себя. Отшвырнув Дуню, он прыгнул в темноту — прямиком к лежащему у стены топору Епимаха Василича. Ловко кувыркнулся через него в воздухе и — пропал!

Оглушенная ударом Дуня успела заметить лишь маленькую, метнувшуюся за топорище тень и в последний момент все же смогла поймать пытавшегося скрыться паука. Он был размером с птенца и легко поместился у нее в клюве.

Зажав добычу покрепче, ворона некоторое время посидела, прислушиваясь к тому, что происходит наверху, а потом подлетела к отверстию и, наконец, покинула пещеру.

Ночь отступала. Рассвет набросил на лес бледно-розовый полог. В кронах пытались распеться пробудившиеся птицы.

Ворона сильнее придавила завозившегося в клюве паука, расправила порядком ощипанные крылья и, влившись в воздушный поток, полетела к Замошью.