Мизгирь

Глава 20

Как не старалась Дуня, но пробудить Липовну и Паисия не смогла. Уловила мельком лишь частички их воспоминаний о прошлой жизни: груженые мешками возки, веселое перекрикивание мужиков, знакомый стукоток работающей мельницы. Увидела и Епифана Василича — постаревшего, седого, опирающегося на палку-клюку. Он, хмурясь, выговаривал что-то закутанной в длинную накидку женщине… Потом, совсем уже одряхлевший, сидел на порожке, уставившись печальным взглядом на застывшее мельничное колесо…

В конце перед Дуней промелькнуло странное сооружение без окон на мощном стволе-ноге с заколоченной ветками дверью. За одну из веток кто-то просунул высохший букетик бессмертника и прицепил веревочку с колокольчиком…

— Евдокия! Хватит с ними валандаться! Улов пропадает! — недовольный голос самобранки вывел Дуню из тоскливого оцепенения.

— Не хотят просыпаться? — овертуна скрывали тени, и Дуня не сразу разглядела его в темноте.

— Не хотят, но придется. Я от них не отстану! — Дуня бережно положила веточку и клочок бороды на траву и попросила оборотня принести воды для ухи.

— Уже. Полный чугун начерпал. Только она нехорошая.

Вода и правда пованивала тиной и тухлятиной и для готовки не годилась.

— Может, запечем рыбу на углях? — предложила Дуня после растерянной паузы. — И раков туда же отправим. Как вам такая идея?

Самобранка тут же разразилась очередной недовольной тирадой, а овертун одобрительно взрыкнул.

— Сейчас лопухов наломаю. В них рыбу завернем и закопаем в золу.

Костер почти прогорел, темнота неподвижно висела в воздухе, больше не потревоженная красноватыми бликами пламени.

С озера доносились всплески, бормотание и глуховатые смешки.

— Русалки вечерять выбрались. Скоро петь начнут. Ты бы уши заткнула. Или ведьме их чары безопасны? — овертун оглянулся от проема.

— Я им подпою, если что, — невесело пошутила Дуня, подходя к нему. — Но прежде защиту на развалины поставлю. От мизгиря, и вообще.

— Они и так под защитой. Я ж говорил.

— Одна защита хорошо, а две — лучше…

— Не пройдет сюда мизгирь. Русалки могут, да. Но ты их вроде не боишься?

— А ты?

— Мне привычно. Много раз с ними вечерял… — овертун поднырнул под разросшуюся арку из плюща, и его тут же окружили расплывчатые, чуть подсвеченные зеленым силуэты.

Дуне сразу расхотелось выходить из укрытия, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание русалок. Но было поздно — к ней уже ковыляла грузная, раздувшаяся баба, роняя капли воды с истлевших лохмотьев.

— Чур меня! Чур! Чур! — попыталась зачураться Дуня, но на русалку это не подействовало. Запрокинув голову, она взревела по коровьи, потянулась к Дуне пальцами с отслоившимися ногтями.

Не было ни полыни, ни чеснока, ни иголки с булавкой. К сожалению, успел догореть и костер.

Дуня прищипнула обычной травы, принялась катать из нее шарик, бормоча подсказанный памятью приговор:

— Кругляк качу-катаю, от дому каты откатываю, каты, подклады, заклады, приклады, глазье укосное, рванье прикосное, все беды, все напасти, всякое зло: ведьмино наваждение, злое помышление, порчу, заразу, духа нечистого, колдуна прохожего, лиха заезжего. А с ними и тебя, русалка-водяниха! Что пишу, то не сотру, пишу навек дому оберег. Аминь!

На последнем слове Дуня швырнула комочек русалке под ноги, и та, запнувшись, встала. Недовольно загудев, принялась ощупывать воздух перед собой, стараясь найти лазейку в защите.

— Чего здесь забыла? Иди уже к своим, — появившийся из темноты овертун потянул русалку из проема. Та покачнулась и, позабыв про Дуню, послушно поволоклась в сторону раздающегося с озера гиканья и ржания.

— Спасибо!

— За что? — искренне изумился оборотень, оттирая перепачканную слизью лапу о траву. — Ты и без меня с ней сладила… вот… прими листья…

Под довольное лопотание самобранки он протянул Дуне собранный букет из широченных сочных лопухов.

— Ну, наконец-то! Какая ты, Евдокия несобранная да медлительная! Завертай скорее рыбу да закапывай в золу, пока еще жар держит.

Дуня быстро и ловко обернула листьями каждую рыбешку и, пошерудив палкой в костровище, уложила их рядком, перемежая начинающими засыпать раками.

— Углей поверх нагреби! — последовало очередное ценное указание от скатерки, и Дуня послушно нагребла «углей».

Овертун с интересом наблюдал за ее действиями, но помощи не предлагал.

— Как ты смог выставить защиту от мизгиря? — Дунин вопрос застал оборотня врасплох. Поворчав, он все же решил признаться:

— Не выставлял я. Защита уже была.

— Хочешь сказать, защита осталась после… после Епифана Василича?

— Про ту защиту ничего не знаю. Нынешнюю выставила она.

От вложенной в последнее слово ненависти Дуня вздрогнула. Переспросила непонимающе:

— Кто она?

— Не надоело притворяться? — рявкнул овертун в ответ. — Развалины чарами оплетены, от всех скрыты. А ты легко их нашла!

— Я не притворяюсь! — возмутилась Дуня. — Меня сюда привел клубок! Ты знаешь об этом!

— Кровь к крови… — овертун смотрел на Дуню исподлобья. — Тебя кровь пропустила. Вы с ней одной крови!

— Одной крови… с ней?..

Дуня вспомнила женскую фигуру, которую видела в зеркале… Вспомнила наставление и о том, что ей нельзя встречаться с прапрапра…

Богинка⁈ Неужели, она заточила здесь овертуна?

— Я привязан к этим развалинам. Брожу возле них. Далеко не могу уйти.

— И как давно привязан?

— Не помню. Не знаю. Сначала пытался считать, потом перестал.

— Но — почему она тебя привязала? Что ты ей сделал?

— Любви моей добивалась. Да разве можно полюбить… такую? — овертун обхватил башку лапами и захрипел. — Как вспоминаю про нее — внутри принимается скрести! И зверь… зверь просыпается! Уходи! Убирайся, пока я…

Он рухнул на четвереньки, заревел так громко и жутко, что русалочьи голоса у озера смолкли.

— Горящей головней ткни ему в ряху! — неожиданно спокойно предложила самобранка.

Но Дуня предпочла иной способ — выставила вперед ладони, представила как от них тянутся крепкие нити, как оплетают изготовившегося к нападению монстра.

— Что ты сделала, ведьма? — овертун задергался, но не смог сбросить невидимые путы.

— Обезопасила себя. — Дуня бесстрашно подошла и положила руку на поросшую шерстью макушку. Жар от ладони передался овертуну и тот вдруг притих, лишь дышал тяжело и прерывисто.