Мизгирь

— Я, знаешь, хочу по окрестностям порыскать, сообразить вам съестного. Ты расстели меня на земле и помолчи. — неожиданно попросила самобранка. Дуня выполнила просьбу, а потом запоздало подумала о том, что нужно оградить развалины защитным ритуалом. Если мизгирь бродит ночами, то может заявиться и сюда. Дуня не сомневалась, что он с легкостью почует ее и придет, поэтому решила подготовиться к возможной встрече. Овертун обмолвился, что позаботился о защите, но лучше подстраховаться.

Пепел можно будет взять из костра, заклятку — придумать. И хорошо бы еще проверить в подполе — не осталось ли травы от мельниковых сборов. Хотя что там сохранится за столько-то веков!

Дуня вздохнула, вспомнив, как врачевала мельнику головную боль, напущенную мизгирем, как помогала вызволить от водовика его топор. Вспомнила и Липовну, угощавшую ее пареной репой, и щурка Паисия с бородой, заплетенной в косички. Где-то они теперь? Сгинули вслед за мельником или перебрались в какой-то другой дом?

Печальные размышления прервало сердитое бурчание самобранки. На повлажневшей скатерке проявилось несколько снулых рыбешек и пяток здоровенных, грозно шевелящих усами раков.

— Только ноги зря ломала по окрестностям бегаючи! Хорошо хоть с водовика кой-чего стрясла. Старый скупердяй не хотел делиться, жалиться начал, что рыба почти перевелась. И старая колода подключилась. Эта, как бишь ее? Мамуся!

— Они здесь? В реке?

— Может когда-то и была река, а теперь стала лужа! — фыркнула самобранка и принялась командовать. — Так. Рыбу запечем в золе, а раков лучше бы сварить. Почему костерок до сих пор не сложили?

— Сейчас все будет, — в проем шагнул овертун с охапкой веток в лапах. — Место для костра я вам приготовлю… О! — он сглотнул при виде рябя и раков. — Откуда улов?

— От водовика, батюшка! — довольно промурлыкала самобранка-добытчица. — Уж так хотелося тебя побаловать!

— Давно я рыбы не ел…

— Вот и угостишься! Чего смотришь, Евдокия? Запали дровишки! И надо бы каструлю какую для раков-то. Может завалялась в подполье?

— Я видел только чугун.

— Так тащи его сюда, батюшка! Воды начерпаем, ушицы наварим! Травками хорошо бы еще разжиться. Ну, да и без них управимся!

Посмеиваясь, Дуня прищёлкнула пальцами и подожгла от искры сухие ветки. Это жест впечатлил овертуна, в синем глазу промелькнуло восхищение.

— Ты грейся, а я за чугуном. — протянув лапу, он осторожно поправил сползший с Дуниного плеча платок, и этот робкий жест неожиданно ее растрогал.

— Тащи все, что найдешь, батюшка! Такой пир закатим! — самобранка чихнула и принялась жаловаться на сырость. — Не стой столбом, Евдокия! Пододвинь меня поближе к костерку!

— Будешь грубить, я…

— Вас понял! — скатерка снова чихнула. — Мне бы мази какой пользительной. Чтобы в носе простуда не щекоталась. А еще лучше — в баньке попариться! У нас в Замошье лучшая в мире банька!

— В Замошье все лучшее, — согласилась Дуня.

— Это твоя деревня? — овертун вылез из ямы и поставил на землю оплетенный паутиной чугунок.

— Наша деревня! — гордо сообщила самобранка. — Ну что там, достал тару? Ее бы промыть, Евдокия!

— Забавная зверушка… — овертун потрогал когтем тканьку, и та сердито засопела.

— Лапы убери, охальник! Какая я тебе зверушка⁈

— Это скатерка. Самобранка. — объяснила Дуня, разрывая паутинную поросль на чугуне. Внутри обнаружилось несколько щепочек, свернутая в рулончик береста, иссохший почти до прозрачности сверчок и рядом — веточка с крылышком-листком и шариком на конце да клок жестких волос, обвязанный истертой бечевой.

Ахнув, Дуня осторожно извлекла находки и положила возле костра.

— Что ты делаешь? — не понял овертун, когда она принялась поглаживать их мизинцем со своим особенным ногтем и нашептывать слова пробуждения.

— Пытаюсь вернуть их к жизни…

— Их?

— Липовну и щурка. Эта веточка — прибежище кикиморы. А клочок — кусочек бороды домового.

— Они тоже из прошлого… — догадался овертун.

— Из прошлого… Да. — Дуня нежно подула на вещицы. — Давайте же, просыпайтесь. Липовна! Паисий! Я так соскучилась по вам!