Мизгирь

Глава 14

— Тяну-потянуу, пущу-не отпущуу… вытянууу… выгребууу…

Дуня очнулась от рывка и не сразу поняла, где находится.

Ее покачивало как на волнах, в виске занозой застряла боль.

— Тырр-тарр… тырр-тарр… тыррр… — знакомо простучало по полу.

И недовольный старушечий голос сказал:

— Это с непривычки так. Да и подрастратила она силы. Оклемается. А тебе пора!

— Я не уйду, пока она в таком состоянии! — возразил голосу Монах. — Нас же просто протащило сквозь темный тоннель. Почему Дуня до сих пор без сознания?

— В сознании она. Вишь, ресницы дрожат? Только кру́тит-му́тит небось. Полежит — и все устаканится. Ты за себя переживай, Монашек. Припозднишься ежели — так просто к себе не вернешься.

— Выберусь как-нибудь. Не впервой.

— Без моей помощи вряд ли. Но я пособлю. Отчего не помочь такому молодцу, — голос бабки зловеще скрипнул. — Вот скажи-ка мне — что ты сейчас чувствуешь?

— В смысле?

— В коромысле… — Агапа трескуче рассмеялась. — Причипился к тебе. Вона, из-за плеча поглядывает. А ты и ни гу-гу об том.

— Кто прицепился? — Монах резко обернулся, но позади никого не обнаружилось. — Все шуточки шутите, баба Агапа?

— Говорю же — не справишься без помощи. Вот погоди ка… — Агапа загребла воздух возле плеча Монаха и затрясла рукой, будто встряхивала кого-то невидимого. — Ребятишек пужал? И его попужать хочешь? Не получится, чуди́шка. Проучить бы тебя хворостиной, чтобы вдругорядь не повторял. Да обойдемся пока без нее.

Выдав эту странную тираду, бабка бросила что-то на пол, и на досках взблеснуло светом плоское стеклышко.

— Вот. Забирай. — Агапа подняла стеклышко и протянула Монаху. — Он теперь все время при тебе будет. Работу ему давай. Корми, чтоб сбежать не тянуло. И от прочих скрывай. Связка у вас. Если ему станет худо — то и тебе тоже. А если его со свету сживут — то и ты прицепом пойдешь.

— Эм… — опешил Монах. — Что-то я не въезжаю, баба Агапа. О ком речь-то?

— О бомке. О ком жеж еще? Притащился за вами оттуда. Причипился к тебе и пролез. Хотел незамеченным остаться и людей пугать, шустряк. Да от меня не скроешься.

Наблюдающая за этой сценкой Дуня зашевелилась, и разговор прервался.

— Вот. На тебе, прикрой срамоту. — Агапа швырнула Дуне скомканное серое платье и широкие длинные рейтузы.

— Зачем? — прохрипела Дуня, пытаясь отпихнуть от себя теплый мягкий ком и вдруг поняла, что лежит под одеялом полностью раздетая.

— Ну, с возвращением, дева, — Агапа скривила губы в подобие улыбки. — И неча на меня глазами полыхать. Прежняя одежа вся истлела.

— Меня тоже приодели, принцесса. — усмехнулся Монах, подходя к лавке. Отвесив Дуне шутливый поклон, он повернулся вокруг себя, демонстрируя нелепый наряд, и она невольно задержала взгляд на крепкой мускулистой фигуре, на белоснежных волосах, эффектно оттеняющих загорелое мужественное лицо. Монаха не испортили ни нелепые короткие штаны, ни растянутая вязаная кофта, ни стоптанные залатанные валенки.

— Как ты себя чувствуешь? — он присел на корточки возле лавки. — Помнишь, что произошло?

— Помню… Я долго провалялась?

— Провалялась. Не выдержала переносу, — Агапа оттеснила Монаха в сторонку и подала Дуне чашку, от которой тянулся духовитый парок. — Пей до дна!

— Знакомый запах. Что там?

— Попробуй и узнаешь. Пей, говорю. Некогда мне с тобой возиться!

Пришлось подчиниться. В пряном горьковатом послевкусии Дуня распознала резкие нотки шалфея и приятную прохладу мяты. К ним было добавлено что-то еще незнакомое, почти сразу благотворно подействовавшее на тяжело ворочающиеся в голове мысли.

— Спасибо, баба Агапа! — поблагодарила Дуня с чувством. — И за питье. И за то, что вытащили нас!

— Вытащила — и ладно. — пробормотала бабка, забирая у Дуни чашку. — Ты посиди чуток, не торопись вскакивать. Голова может подвести.

— Да, хорошо. Только мне бы из одеяла выпутаться. Одеться хочу. — Дуня выразительно взглянула на Монаха, и он, послушно отвернувшись, принялся сюсюкать с сидящей в углу возле мешка курицей.

— Цыпа, цыпа, цыпа… Иди ко мне красота, дай перышки погладить. Не жалко вам деву, баба Агапа? Долго ей еще курицей скакать?

— А я почем знаю? Как надоест червяков клевать, так в себя и обернется. Я препятствий не чиню. Она сама не спешит.

— Так может помочь ей? А потом еще и замуж отдать?

— Ты бы взял такую?

— Я-то? Не. Я старый убежденный холостяк.

— Тогда и не указывай! Ишь, чего придумал. Замуж. Я тебе кто — сваха? — беззлобно фыркнула Агапа.

Словно поняв, что говорят про нее, Виола заполошно заквохтала и выметнулась в сени, а оттуда — на улицу. Баба Куля молча отделилась от стены и последовала за внучкой. Оказывается, она все это время тоже находилась в комнате, но Дуня заметила ее только теперь.

— Суровая у вас помощница, — прокомментировал уход Кули Монах.

— Она Дуняшу опасится.

— Она меня ненавидит, — поправила бабку Дуня, наскоро напяливая на себя платье.

— А хоть бы и так. Тебе что до того?

— Ничего. Просто жалко ее. Был дом, была своя жизнь. А теперь вот…

— Нашла кого жалеть. Злыдней она была — злыдней останется. А у меня здесь под приглядом. Так что пускай.

Дуня на это только вздохнула. Подвязав платье пояском, осталась сидеть на лавке и начала разбирать руками спутавшиеся волосы.

— Ты гребешок свой возьми. Дело полегче пойдет. — посоветовала Агапа от печки, помешивая что-то в чугунке.

Точно же, гребешок! Дуня про него совсем позабыла.

Гребешок обнаружился под подушкой. С ним и правда дело пошло полегче. Дуня возилась с волосами и размышляла о том, не забыла ли она о чем-нибудь еще.

— Ты зачем в прошлое поперлась, подруга? — съехидничал внутренний голос. — На экскурсию или по обмену опытом?

— Не смешно, — пробормотала Дуня, а потом ее осенило: — Ну, конечно же! Стекла!

— На столе сверток. Не дергайся. — успокоила ее Агапа.

— А… — Дуня едва не сболтнула про паутинное полотно, но вовремя прикусила язык. Под мышкой его больше не ощущалось. Неужели потерялось по пути?

Тихо охнув, Дуня зашарила руками по одеялу, чем сразу привлекла внимание бабки.

— Никак чего ищешь? — проскрипела Агапа, оторвавшись от чугунка.

— Я?.. Н-нет… Нет. Просто про одежду вспомнила. Куда вы ее убрали?

— Сказано же — истлело все. И твоя одежа. И его. Лохмотья Куля во двор унесла. Я их сжечь велела. Чтобы с того времени к нам ничего не проникло.