Мизгирь

— Присловье… Слышь, ведьмак, может ты мою Агашу просватаешь? Ты ведьмак, она ведовка. Заживете ладком. И Перга при вас в расцвет войдет.

Не ожидавший такого предложения Монах сначала подумал, что старик шутит. Но тот перестал нахлестывать веником, смотрел серьезно и выжидающе. Хыня тоже затихла в углу — не иначе прислушивалась к разговору.

Ситуация складывалась неприятнейшая. Обидеть отказом старика было нельзя. И Монах решился на откровенность. Погладив шрам, признался со вздохом:

— Нельзя мне жену брать, отец. Всем хороша твоя Агаша, а только муж из меня никакой.

— Отчего на себя наговариваешь?

— Видишь, шрам? Давно он у меня. Как получил — так и пошло. Не сидится мне на месте. Все тянет куда-то. Уж сколько дев красивых и достойных встречал — а тут пустота. — Монах стукнул себя в грудь кулаком. — Пометил меня упырь. От того и скитаюсь. Про это мне потом знакомая ведьма разъяснила.

Объяснение удовлетворило хыню. Она снова зашерудила в углу, а Панкратий Власович разочарованно вздохнул.

— Бобыль, значить. Ну, ведьмаку бобылем быть и положено. Только чего ж ты ту бусурманку с собой таскаешь? И ведь была бы собой дородна, мягка. Так нет же! Худа, длинна. Дунешь, и переломится. Одни глазюки только и полыхають.

— Помог я ей. Верну сейчас домой и дальше в путь отправлюсь.

— И куды наладишься?

— Куда дорога позовет, отец…

Пока в бане парились и разговаривали, Дуня при поддержке Агаши выпила молока и сбросила на огонь нацепленное в сгинувших деревнях.

Пока она пила, Агаша посадила на лежанку спасенную кроху, а заодно и бжутку и маленьким домовым. Раскрошила им пирога и поставила плошку со сливками.

Молоко Дуне помогло. И все же собраться с мыслями удалось не сразу. Никогда еще Дуня не чувствовала себя такой вялой и рассеянной.

Кое как стащив с себя пижаму и лапти, она затолкала их в топку и зашептала, изо всех сил стараясь не сбиться:

— Батюшка ты, царь-огонь, всем ты царям царь, всем ты огням огонь. Будь ты кроток, будь ты милостив! Как ты жарок-пылок, обжигаешь, палишь в чистом поле травы и муравы, чащи и трущобы, у сырого дуба подземельные коренья… Тако же я молюся и корюся тебе-ка, батюшко, царь-огонь, — жги и спали с меня поналипшее-понаприхваченное! А с ними и все скорби и болезни, и страхи и переполохи…

Пламя ухнуло, принялось громко трещать да гудеть. Пригревшаяся на лежанке малявка испугалась и всхлипнула во сне. Дуня потянулась было ее погладить, но Агашка подала ей свернутую в комок паутинную шаль и корзинку.

— Бросай и их следом.

— Зачем?

— Бросай! Все, что с собой принесла, нужно спалить!

Дуня неохотно приняла вещи, а малявка наверху снова захныкала. Когда Агашка отвлеклась, чтобы ее успокоить — Дуня быстро зашвырнула корзинку в печь, а комочек спрятала подмышку. Отчего-то жалко было расставаться с добытым Монахом сокровищем.

Чуть позже, облачившись в чистую рубаху и намотав на ноги мягкие онучи из потемневшего льна, Дуня подвязывала лапти и слушала откровения колдующей над настойкой Агаши.

— Поспешать вам надо в свои края. Потому в баню не пойдешь. До дому дотерпишь. Вербена поможет продержаться. А дома и стены пособят.

— А я бы в баню сходила, — смыть с себя грязь Дуне очень хотелось.

— Дома сходишь. Ты много здесь своего отдала. Да и кровь мизгирева в тебе. Промедлишь — может не отпустить. Навсегда здесь останешься! — Агаша перелила в ковшик из чугуна слегка розоватую жидкость и поставила его на стол перед Дуней. — Пей до дна! Вербенку Мелентьевна собирала. На добро заговаривала. Ей все травы подчиняются.

Поблагодарив, Дуня стала отпивать по глоточкам горячий настой, явственно ощущая, как постепенно проясняется голова и возвращаются силы.

А сама все думала про мизгиреву кровь. Откуда Агаше известно про такое?

— Да уж известно. Молчи! Не спрашивай. Все одно не отвечу. И вот еще — о нем больше не тоскуй, поняла?

— О нем? — Дуню бросило в жар. Как можно невиннее, она переспросила. — Ты про мизгиря?

— А то ты не поняла. — усмехнулась Агаша. — Не про тебя Монах. И ни про кого. Сам по себе он. Бобыль. И ты бобылка.

Эти слова неприятно резанули по сердцу, и Дуня с вызовом спросила:

— А ты?

— И я такая же. Заказано нам обычное бабье счастье. Да и не надо его… Все выпила? Поешь теперь.

Агашка выставила на стол коричневый пирог с подсушенной растрескавшейся коркой. Из-под нее пахнуло луком, гречневой кашей и чем-то неопределяемым, незнакомым.

— Сама пекла. У меня пироги хорошие выходят. — усевшись напротив, подперла рукой щёку. — Да ты сама скажи — нравится тебе али нет?

Дуня сначала хотела отломить кусочек, но побоялась, что начинка рассыплется — и откусила. Тесто показалось жестковатым и грубым, смешанная с какой-то непонятной крупой гречка не до конца пропаренной.

С трудом доев пирог, Дуня все же решила его похвалить. Но от второго уже наотрез отказалась. Желудок и без того был полон.

Агашка настаивать не стала, вдруг напряглась, помрачнела лицом и, подскочив к двери, подставила под нее кочергу. Начала ее поглаживать и беззвучно шептать. Дуня сначала не поняла, что происходит, а потом услышала шорох и тихое царапанье. Кто-то пытался проникнуть в дом. И это были не Монах с дедом.

Удары усилились. Кто-то открыто стал ломиться в дверь. Агашка налегла на кочергу, продолжая шептать. Испугавшись, что одна она не справится, Дуня подбежала помочь. Положила ладони на теплое дерево, пытаясь почувствовать — кто там, снаружи. Длинный загнутый коготь просунулся в щель, едва не задев ее руку. А потом дверь на секунду сделалась прозрачной, и Дуня увидела с той стороны чудовище на четырех лапах, со звериным телом и лепившейся к нему несуразно маленькой, наполовину лысой женской головой.

Росомаха! Откуда она в Перге?

— По твоим следам пришла, — шепнуло рядом. — И круг не удержал. Давай на нее пыхнем огнем. Ты сможешь?

— Постараюсь… Смогу!