Страница 29 из 309
– Поэтому приказ для нас – часть нашего личного смысла, – закончила Ли, – и ослушаться – все равно что потерять этот смысл… все равно что умереть.
Последние слова почти растворились в тихом гуле рециркуляторов.
Это имеет смысл для меня.
– Когда вы пришли за мной, на город уже падали бомбы, – произнес Джи негромко. Так, будто тишина была стеклянной, и неосторожное слово могло ее разбить. – Плита.
– Что?..
– Ты же хотела знать, как все было. Бетонная плита перекрытия – она обрушилась от взрыва, когда ты нырнула за мной в подвал. И было много осколков… Очень много и очень острых. Потом я привез тебя сюда.
Тишина осыпалась хрустальными искрами. Лицо девушки побледнело, став мертвенно-белым.
– Расскажи мне, – наконец заговорила она вновь, – расскажи, кто я такая – теперь.
Джи ответил не сразу. В голове роились сотни слов и образов, но выбрать что-то одно – самое важное – никак не получалось. А когда наконец удалось, стало ясно, что девушке это вряд ли понравится.
– Ты ведь охотилась на таких, как мы. – Джи зябко поежился.
Постеленное на полу одеяло вдруг показалось ледяным, словно холод глубокой шахты, на дне которой теперь покоилась ячейка-бункер, пробился сквозь толщу наружного слоя, изоляции и отделки.
– Да, и многое знаю о вас. – Еле заметная запинка перед последним словом. – Знаю о потребности в крови, о долгой жизни, об ускоренной регенерации и выносливости. Даже об эффекте КНИ. Но мне бы хотелось услышать из первых уст – возможно, в чем-то мы ошибались.
– Я был бы рад, будь это так.
Серые глаза взглянули с подозрением, но Джи не лукавил. Девушка во всем была права. Она спокойно говорила о вещах, которые многих поражали, – и это, в свою очередь, не могло не удивлять.
Возможно, просто шок. Столько всего случилось за последние сутки. Весь мир перевернулся с ног на голову, и остаться спокойным здесь можно было, разве что отстранившись от этого. Ли до сих пор говорила о пуристах так, словно они все еще существовали. И о «детях ночи» – будто она не стала теперь одной из них. Будто это все – лишь спектакль, сон, игра. «Как было бы, если».
Жуткая усталость вдруг навалилась разом, легла свинцовым покрывалом на плечи. Джи зажмурился. Глаза жгло.
– Ты понимаешь, где мы? Знаешь, что произошло наверху?
Он мысленно обругал себя за последний вопрос, но Ли кивнула все так же легко:
– Ной рассказал мне. – Короткая улыбка тронула неяркие губы. – Ты, наверное, считаешь меня чокнутой.
Должно быть, выражение его лица сказало все без слов. Улыбка стала чуть шире.
– Я отдаю себе отчет в том, что нахожусь в бункере глубоко под землей. Что в десятках футов над нами сейчас бушует радиоактивный шторм. Что города, где я жила, больше нет. Нет моего дома, нет моих соседей, нет коллег. Больше нет пуристов, и даже я не могу назвать себя последней из них. Потому что меня прежней нет тоже. Возможно, эта ячейка – единственная, и все, кто в ней, – последние на Земле люди… – Невесомая пауза. – И нелюди.
Ли все так же сидела напротив, подогнув ноги. Левая ладонь упиралась в пол, правая рассеянно водила по коленке, обтянутой штаниной пуристского комбинезона.
И что-то в ее хрупкой фигурке вдруг четко и однозначно отсекло все сомнения. Она не тронулась умом, не отстранилась от происходящего из-за шока. Ей просто было нечего терять.
Она не упомянула ни о близких, ни о друзьях. Ни слова о семье, о любимых, о дорогих людях. Только коллеги и соседи. И, глядя на нее, одновременно такую уязвимую и сильную, Джи вдруг осознал: для Ли ничего не изменилось. Она так же одинока, как и была.
Внутри все сжалось, заныло в груди. Захотелось обнять ее, притянуть к себе и не отпускать. Но он не двинулся с места. По едва уловимой настороженности – ощущению сжатой пружины – он понимал, что Ли его не помнит. Вернее, не совсем так: она его еще не знает. Еще не было той встречи в миланском дворце, хоть та и случилась века назад. Но Ли сейчас здесь, и им только предстоит познакомиться. Узнать друг друга и вместе пройти через что-то, что сначала сблизит их, а потом – разлучит.
– Зачем я был нужен пуристам? – Джи заставил себя переключиться.
– Ты убил одну из наших. Такое не прощается.
На миг ее голос стал жестким, а глаза вновь застлала тьма. Джи вздрогнул – лицо девушки исказилось, и сквозь него проступили черты Коно.
– Я пытался ее спасти.
Жесткость сменилась горечью:
– Пытался и не смог.
– Как и многих других. – Мир вокруг терял цвета, становясь черно-серым. – Ты была права. Есть одна вещь, о которой не знают пуристы. – Бесцветные пылинки медленно оседали в белесом свете ламп. – Долгая жизнь – это еще и долгое сожаление. А оно порой убивает вернее, чем нож.
Мастер хмуро смотрел на неподвижное тело бывшей травницы. Привычно грязный палец почесывал кончик носа.
– Ну, ты же понимаешь, что мы не сможем проводить ее достойно. – Ной снял очки, повертел в руках и водрузил обратно. – Разумеется, здесь предусмотрена система утилизации трупов, но вряд ли это назовешь торжественными похоронами. К тому же… – Мастер покосился на неестественно вывернутую шею Коно и вздохнул. – Паника нам не нужна. Пойдут слухи… Пока что народ не успел друг с другом перезнакомиться, и ее исчезновение никто не заметит. Давай похороним по-тихому.
Джи сплел руки на груди. Плечо все еще ныло, но он намеренно повел ключицей в сторону – сустав отозвался пронзительной болью.
Мастер, конечно, прав. Коно стоит упокоить без торжественных проводов – все равно в бункере вряд ли найдутся те, кто захочет с ней попрощаться. Но что-то внутри противилось этому. Ныло сильнее, чем раненое плечо, кололо и мучило.
У нее была своя правда, и она этой правде следовала. Кто и что сделали ее такой – второй вопрос. Джи так и не узнал историю Коно, но почему-то был уверен: вряд ли в случившемся есть ее вина. Она просто хотела жить и быть кому-то нужной. Пусть даже так.
И вот теперь она лежит здесь, мертвая, и все, на что может рассчитывать, – быстрые и тихие похороны, украдкой, исподтишка. Как будто само ее существование кому-то мешало, было лишним и о ней даже стыдились упоминать. А сейчас, когда ее не стало, всем будет только легче.
Мастер был прав. Но что-то не давало сказать об этом, подтвердить свое согласие.
Джи облизнул пересохшие губы. Он все сделал верно – с любой точки зрения. Даже, возможно, с точки зрения самой Коно. Как бы она ни цеплялась за свою правду, жизнь была ей в тягость – он видел это в ее потухших глазах.