Страница 272 из 309
Ко второй декаде пути с нами свыклись и дети. Бегали вокруг, что-то выкрикивая, – наверное, придумали новую игру. Я поглядывала на них, удивляясь. Мелюзга здесь росла, с первых дней испытывая на себе все тяготы кочевой жизни. У болотников не было ни отдельных домиков для малышни, ни обозов для беременных или недавно родивших женщин. Все шли как могли. Если не могли, то уходили в общие дома. О роженицах заботились мужчины и старухи – первые приносили еду и питье, вторые помогали с пеленками. Дети копошились среди взрослых, и я так и не сумела понять, принадлежали ли они, да и женщины, кому-то конкретному или тоже были общими. Понятия семьи здесь, видимо, не существовало, или оно было таким же изощренным и странным, как и быт в домах-обозах, как и весь уклад жизни кочевников.
Очередной ребенок с воплями пробежал мимо, путаясь в длинной накидке. Запустил снежком в товарища, не попал и, нимало не расстроенный, понесся дальше.
В общине, где росла я, детей воспитывали отдельно. Условия были далеки от тепличных, зато нам ничто не угрожало. Наш «детский дом» был защищен от хищников высоченным забором, и пробиться к нему можно было, лишь преодолев кольцо из прочих домов укрытия, обступавших его со всех сторон. До десяти лет нас не выпускали в пустошь – мы знали только наш тесный мирок, порой жаркий и душный, иногда промозглый, почти всегда голодный и полный мелких дрязг. Но сохраняющий жизни.
Детей в общине берегли. И не только потому, что вынашивать и рожать соглашались немногие. Дети расходовали ресурс, повышая нагрузку на трудоспособных жителей укрытия. И позволить им глупо погибнуть было бы непростительной ошибкой, означавшей, что годы кормежки прошли впустую.
Единственной реальной опасностью для детей было нападение извне. Но на моей памяти такого не случалось. Мелкие атаки чужаков успешно отражались, обогащая укрытие одеждой и диковинными артефактами. Ни разу пришлые не сумели пробиться во внутренний круг, но я знала: случись такое, и наставницы лягут костьми, чтобы защитить нас…
Совсем мелкая девчушка, утопая по колено в рыхлом снегу, деловито прошлепала к обозу. Я задумчиво посмотрела ей вслед. Где она будет, если на процессию нападут? Успеет ли укрыться от пуль и шакалов; позаботится ли кто-то о ней – или предоставит ей возможность пройти первую в жизни «проверку на прочность»?..
В плечо что-то ткнулось. Я дернулась, разворачиваясь. Позади стоял пацан лет пяти и сконфуженно отряхивал налипший на руки снег.
– Промахнулся. – Я счистила с куртки остатки снежка. Мальчишка что-то пробормотал, явно не понимая, чего от меня ожидать.
– Иди сюда! – Тесла, наблюдавший за сценой, поманил пацаненка рукой. Вторую ладонь он держал в кармане.
На мгновение мне показалось, что ребенок даст деру. Но любопытство пересилило, и он приблизился, коряво переступая ногами.
– Смотри… – Тесла медленно потянул руку из кармана.
Пацан как завороженный уставился на нее. Серые глаза блестели.
– Вот это – тебе.
На раскрытой ладони темнела игрушка. Маленькая лошадка, ловко скрученная из проволоки и обмотанная изолентой.
Сердце глухо ударилось в ребра. Фигурка едва занимала половину ладони, но весь мир вокруг нее расплылся и поблек, заслоненный крошечной поделкой. Черная игрушка – в пальцах, окольцованных такой же чернотой. Жизнь и смерть. Такие разные вещи – из одного и того же…
– Играть. Понимаешь?
Ilisim?
Словарного запаса явно не хватало, но пацан сообразил. Цапнул лошадку и, выкрикнув благодарность, умчался.
Я вздрогнула. Фигурку выдернули из пальцев, как пробку из дырявого таза, – и в неровное отверстие хлынула реальность…
– Ника?..
Ладонь в серой глове, еще секунду назад державшая лошадку, легла на мою руку. Золотые глаза заглянули в душу.
Я отвела взгляд. Пацан поодаль размахивал новой игрушкой перед малышней, уже собравшейся поглазеть на диковинку.
– Жди, скоро прибегут остальные. – Я шагнула вперед. – Надеюсь, тебя хватит на всех.