Страница 245 из 309
В постройку вела единственная дверь. За порогом, заваленным мусором и обломками, было сумрачно – кажется, окон у домика не имелось. Зато в стенах время щедро наделало дыр и щелей, сквозь которые просачивались сумерки. Тусклый свет обнажал изъеденные гнилью доски, потемневшие железные шкафы и разбитые приборы, о назначении которых можно было только догадываться. На полу похрустывали осколки.
Посреди строения, занимая большую его часть, чернело основание мачтовой трубы. Полукруглые двери, когда-то врезанные в металл, грудой смятого железа валялись рядом.
Внутри трубы гулял ветер. На поржавевших стенах плясали сизые пятна – последние плевки умирающих сумерек. Полое тело трубы пронизывали решетчатые площадки, расчерчивая металл причудливыми клетками.
Наверх вела единственная лестница – уходящий в бесконечную высь ряд перекладин. Где-то в вышине качалось небо. Ветер глухо бился в железные стены, как попавший в ловушку дикий зверь.
Я взглянула наверх. На решетчатых площадках не было заметно никакого движения. И только очередной порыв донес едва уловимый аромат дыма.
Подтянув рукава, я полезла вверх. Ржавый металл холодил ладони, как будто подгоняя: лишняя секунда, и кожа примерзнет к железу. А горьковато-сладкий запах все усиливался, дразня и зовя.
Первая площадка выводила наружу – на крошечный уступ, невидимый снизу в переплетении мачтовых ферм. Стальная пластина уступа, ограниченная низкими перильцами, прилепилась к трубе, как нарост – на череп мута. Площадка располагалась невысоко – я едва миновала десяток лестничных перекладин, – и отсюда можно было разглядеть мои следы, ведущие к мачте.
Проем второй площадки оказался завален обломками. Вечер сочился сквозь нагромождения металла, когда-то, видимо, бывшие еще одним выступом. Труба здесь выгибалась внутрь, словно кто-то ударил по ней снаружи исполинским молотом. Несколько лестничных перекладин отсутствовали – я подтянулась, цепляясь одной рукой за край решетки, и выбралась на площадку сквозь проем.
Лестница уходила выше. Ветер смеялся и стонал, как полоумный, и подбадривая меня, и насмехаясь. Запах дыма стал резче – тот самый аромат, которым пропиталось поселение кочевников. И было в нем что-то еще: что-то новое, тревожное, чужое. Как будто аромат сигареты смешали с вонью гари от пожара.
Третий проем оказался значительно дальше. Я перебирала руками ступени, одну за другой, давно потеряв им счет. Провал, залитый блекнущим светом, маячил высоко наверху, невозможно высоко, безумно – казалось, я карабкаюсь на самое солнце. Погасшее, выцветшее солнце оттенка потускневшей стали.
Свинцовое небо брызнуло мне в глаза, когда я ступила на решетчатое перекрытие. В лицо дохнул ветер – ветер
с
ароматом жженых трав. Я сощурилась и шагнула наружу.
Выступ, зажатый меж двух стальных балок, обрывался в никуда. От ограждения остались только несколько сломанных столбиков, протыкающих воздух. С другой стороны площадка была словно оплавлена – ее край, на котором не осталось и следа ограждения, блестел гладким бугристым металлом с цветными разводами.
– Здесь прекрасный вид.
Тесла смотрел на меня снизу вверх. Он сидел, прислонившись спиной к трубе, и подошвы его ботинок касались оплавленного края. Бинокль в левой руке поблескивал тусклой окантовкой окуляров. В пальцах правой дымилась сигарета.
Я присела рядом, и он молча достал еще одну. Наклонился ко мне, и я вдохнула его запах – теплый, соленый и терпкий. Сквозь дымную завесу блеснули темно-янтарные глаза.
– Это место когда-то называлось Уманак, – его голос звучал в унисон с песнью ветра, – что на местном диалекте означает «в форме сердца». – Тесла улыбнулся, отстраняясь, и мое собственное сердце дрогнуло, сбиваясь даже с привычного рваного ритма. – Флекс рассказал.
– Где он? – Я затянулась, впуская в легкие режущий дым.
– Ушел проверить птичку. – Тесла кивнул на бинокль. – Хочешь взглянуть? Правда, там мало что видно: туман.
Непривычная тяжесть металла легла в руку. Истертая кожаная оплетка еще хранила его теплый след.
Я взглянула в окуляр.
Седая туча, зацепившаяся за скалистый выступ, жидким туманом стекала по склону в залив. Туманные клубы плавились в пенных объятиях. А на берегу, за сине-серыми волнами, поблескивал искристый снег.
– Красиво, правда?
Я смогла только молча кивнуть. Как и всегда при встрече с чем-то прекрасным, мне захотелось исчезнуть – просто раствориться, развеяться на невидимые частицы, которые, возможно, хотя бы напитают почву собой. Наставница как-то сказала, что все мы – земля и вода. Но во мне они почему-то соединялись в нечто омерзительное, теряя в этом сочетании свою красоту.
Тесла смотрел на меня. Небо отражалось в его прищуренных глазах, бросало мягкие тени на скулы. Нас разделял едва фут, но казалось, что между его пальцами, зажавшими сигарету, и моей ладонью, вцепившейся в бинокль, – целая пропасть высотой в эту башню. Сердце сбивчиво трепыхалось, как каждый раз, когда я была с ним рядом – так близко и в то же время невыносимо далеко. Мне хотелось и броситься к нему, и кинуться прочь; чем ближе я становилась, тем острее ощущала эту пропасть между нами, эту разницу, собственное уродство и ничтожность – и его недосягаемую высоту. Это ощущение нарастало с каждым шагом, каждым дюймом, каждым прикосновением. Чем ближе, тем больнее. Но я знала: отстранись – и легче не станет.
Он продолжал смотреть. Странно пристально, так, будто видел впервые. Один из тех взглядов, заставляющих мечтать о том, чтобы исчезнуть. Взглядов, которые режут сердце, выставляют напоказ, вынуждают чувствовать себя обнаженной, слишком большой, занимающей чересчур много места, – и терзают сильнее любого ножа.
– Что? – не выдержала я.
Улыбка скользнула по губам Теслы – как полузабытое солнце.
– Я просто любуюсь тобой. «Ты – луч, отраженный в закатной воде; ты – сердца услада, спасенье в беде…»
Я промолчала. Мне была неприятна его похвала, его неуместные и неумелые попытки спорить со мной – а ничем иным, кроме как спором, я не могла это счесть. Он знал, он наверняка видел, как мне хочется сжаться под его взглядом. И пытался возразить.
Он стремился заставить меня иначе к себе относиться. Иначе смотреть – но это было нелепо. Объективная реальность одна, как на нее ни смотри. И чем дальше твой взгляд от этой реальности, тем больнее ты о нее разобьешься – однажды, когда кто-то другой ткнет тебя в нее носом.