Страница 243 из 309
Вот так. Пусть будет чистой. Меньше риска подхватить через ссадины какое-нибудь дерьмо. Мне ни к чему трястись в лихорадке и снова превращаться в обузу.
Я встала и выпрямилась. Сквозняк дунул на кожу, и я покачнулась – меня словно бросили из огня в лед. Сердце подпрыгнуло и оборвалось, но уже спустя секунду мушки перед глазами рассеялись, и я шагнула через бортик.
Мокрое белье исходило паром у кирпичной трубы. Я натянула еще сыроватую одежду. Кожа, непривычно чистая, казалась бледнее обычного – наверное, под блеклым и низким северным солнцем весь загар пустошей слез с меня, как шелуха.
Пустоши… Место, где я родилась и где, казалось бы, должна была сдохнуть. Но судьба распорядилась иначе. Я никогда не мечтала покинуть жаркий, обглоданный палящими лучами край – потому что не верила, будто может быть жизнь где-то за его пределами. Как рыба не знает о жизни за границей своего озерца.
За городом ничего нет…
Пустоши остались позади, как остается позади вчерашний день, дурной сон или – для тех, кто в это верит, – прежнее воплощение. Жаркие баррены были моей родиной, которая, как клеймо, неизменна, какой бы она ни была.
Я застегнула брюки, плотно затянув ремень. Когда-то эта одежда защищала меня от убийственного солнца. Теперь она защищает совсем от другого.
Пальцы расправили платок, накрепко стянули узел на затылке. Проверили все застежки, оправили рукава. Вот так. Чем меньше видно – тем лучше. Тем меньше вопросов и косых взглядов.
Одежда осталась той же, и солнце – тоже. Но кажется, что вокруг иной мир и я сама – другая.
Влажное тепло, как ветер после дождя, овевало мне лоб и макушку. А я разглядывала свои руки, где впервые за вечность ногти на пальцах не были обведены черной каймой.
Джи сделал прекрасную вещь для меня.
Но уродство нельзя смыть. И даже чистое чудовище все равно останется таковым.
Глава 59
К сожалению или к счастью
Когда я наконец-то вышла из «ванной», Джи одобрительно хмыкнул. Хрономер показывал, что я проплескалась почти треть десятичного часа – непозволительно долго, если учесть, что я здесь не одна.
Впрочем, отродье по-прежнему оставался в каминном зале в одиночестве. Сидел у огня, щуря на него свои глазищи, и время от времени скармливал пламени дрова.
– Ребята на вышке, – сообщил он мне. – Хочешь, сходи. Там еще светло, следы не потеряешь.
Я кивнула. И вышла – скорее чтобы скрыться от пронзительного взгляда.
Снаружи стоял хрусткий мороз. Свежевыпавший снег подернулся тоненькой корочкой, оглушительно ломающейся при каждом шаге. Блеклые сумерки медленно растворялись в подступающей ночи.
Следы виделись четко. Двойная темная цепочка уходила вдаль, к чернеющему силуэту радиовышки. Я двинулась по этим следам, стараясь попадать подошвами в подмерзшие ямки. Ломкая корочка с шорохом осыпалась с краев, когда я убирала ногу. Под ботинками хрустели замороженные отпечатки протекторов, рассыпающиеся в снежную пыль. Еще влажные волосы холодил ветер.
Я медленно брела к вышке. После ванны или из-за голода сил не осталось совсем. Вялые ноги кое-как тащили такое же вялое тело. Но не идти я почему-то не могла. Меня никто не ждал, я никому и ничем не была там обязана. И все-таки плелась вперед вместо того, чтобы свернуть или вовсе остановиться.
«Разворот значит смерть», – вспомнились слова старого вождя. Вероятно, кочевниками тоже двигало что-то, чего они не могли объяснить толком даже себе, не то что пришлым. Нечто эфемерное, не осознаваемое до конца, но оттого только более сильное.
Я взглянула туда, где остался Каанаак. Базу от него отделяла гряда невысоких гор. За ними скрывался залив, за ними сейчас болотники наверняка жгли свои костры. И, возможно, совершали что-то еще – что-то, чего лучше не видеть, но на что нельзя не смотреть.
Шаг, еще шаг. Колючая корочка льда осыпается со звоном.
Залив должен быть виден с вышки. Но я иду туда совсем не затем. Меня тянет не парадоксальная привлекательность жути и не загадка. Я иду, потому что не могу не идти.
К нему.
Шаг. Еще шаг. Небо обливает горы растопленным оловом. Блестят инеисто-обмерзшие стены, будто разом став металлическими.
Я буду смотреть на вещи, на которые смотреть не стоит. И совершать поступки, которые не надо совершать. Потому что не могу не. Потому что есть то, перед чем замолкает рассудок, и есть совершенно особая боль, ломающая на раз любую волю. Боль, у которой две стороны: сладкая и мучительная. Как будто из тебя заживо вытягивают позвоночник, медленно-медленно, дюйм за дюймом, и тебе и щекотно, и невыносимо… И ты чувствуешь каждым пальцем, каждой мышцей, каждой клеточкой тела, как звеняще-колючие, будто жесткая проволока, нервы выползают из плоти, оставляя зудящие кровавые следы… От малейшего слова, взгляда, даже мысли эта боль, как переполненная чаша от капли, качается, опрокидываясь на тебя. Ты знаешь, что будешь страдать в любом случае, – но, когда вы рядом, это сладкая мука.
И ты будешь делать все, чтобы боль обернулась сладкой стороной. Идти, брести, ползти, смотреть на пытки. Стирать в кровь душу и тихо, незаметно смывать слезами алый след – чтобы завтра повторить. И ждать, и жаждать, и ненавидеть каждого, кто не он… Ни за что, просто за то, что это кто-то другой.
И – себя. За то, что ты из тех, кого нельзя любить.
Однажды я, еще будучи подростком, из очередной вылазки в пустошь притащила пистолет. Это был какой-то совсем древний экземпляр, наверняка из музея. Скорее всего, его бросил за ненадобностью проходящий искатель – иначе нельзя было объяснить, откуда взялось оружие посреди развалюхи, вылизанной до идеальной пустоты. Он бросил, а я подобрала. Подобрать мог кто угодно, но именно я, со своей неугомонной жаждой исследования, оказалась первой.
Я принесла пистолет в общину. К оружию не было патронов, магазин оказался заклинившим, а предохранитель отсутствовал как данность. Однако штуковина вызвала дикий восторг у остальных воспитанников. Девчонки и пацаны таскались за мной с просьбами посмотреть, подержать и даже попробовать починить. Ничего удивительного в этом не было: примерно так мы все реагировали на любую редкую находку. Но что-то мешало мне отдать пистолет в руки любопытных. Не жадность – древняя железяка не имела ценности и досталась легко. Но я прекрасно понимала: будь на моем месте кто-нибудь другой, таскались бы за ним. Окажись огнестрельная игрушка у Коры или Зазы – про меня тут же забудут. Интересна была не я, а моя находка.