Страница 190 из 309
– К-рра-р-р! – раздалось прямо над головой.
В груди похолодело. А чертова птица каркнула снова, и сквозь свист бури пока еще далеким эхом донесся ответный крик.
– А-а-а! – Он дернулся и забился в веревках, как рыба в сетях, но тщетно.
Птица ударила клювом в навершие креста и хищно зашипела. Вопль не спугнул ее, а лишь раззадорил.
Перед лицом мелькнули черные перья. И щеку пронзила мгновенная жгучая боль.
– Тварь!..
Птица заклекотала, разворачиваясь на второй круг. По лицу текло горячее, щека пылала огнем. Веревки вплавились в запястья, лавиной накатила тошнота.
– Пошла прочь! Прочь!!!
Пернатая тварь, раскинув крылья, неслась прямо на него. Он видел, как алчно блестят ее черные точки-глаза, как алеет на загнутом клюве кровавый росчерк.
– Про-о-очь!..
Острие клюва вонзилось в скулу. Вопль оборвался, захлебнулся в кашле. Из груди рванулся наружу жаркий комок, дыхание перехватило, в глазах почернело. Он попытался вдохнуть, но горло заполнила кислая жижа.
Все лицо превратилось в сплошной пожар боли. Зрение странно сузилось, по краям серела какая-то пелена. Он с хрипом втянул воздух, всхлипывая и давясь слюной. Изо рта текло, щека онемела, все тело мелко тряслось.
– Кр-ра-а-а!.. Крра! Р-ра!
Пятно неба заслонили раскинутые крылья. С сухим шелестом хлестнули по лбу, и свет растворился в оглушительной черной боли.
Кажется, он кричал. Или хрипел. Или беззвучно стонал – он не помнил. Вопли тварей, вкусивших его крови, заполонили весь мир. Птицы рвали его когтями и клювами, а он проваливался в слепую бездну и все никак не мог достичь дна.
– Буря спугнула птиц, но она пришла слишком поздно.
Пальцы Флекса скользили по снежной стене, словно ища выступ, за который можно было бы зацепиться – и не находя его.
– Помню, как упал крест. Как меня вместе с ним волокло по равнине. Помню, как думал лишь о том, чтобы рот не забило снегом и чтобы не перевернуться… Меня тащило на этих паскудных брусьях, а я благодарил небеса, что лежу не под ними, а над.
Пальцы замерли. Сжались. Ногти заскребли по утрамбованному снегу.
– Потом… потом не знаю. Меня подобрали. Сказали, что людей ко мне вывел олень, но, может, это я не так понял. Мне было не до того. Я цеплялся за жизнь. Я не мог говорить, пить, есть, не мог ничего – только лежал и слушал, как вскрикивают те, кто видит меня.
Он не знал, сколько прошло дней в этой черной пропасти наедине с бесконечными мыслями. Иногда с ним говорили, но он не мог отвечать. Время от времени в рот лилась теплая вода или бульон – он заставлял себя глотать все, что ему приносили. Часы от еды до еды тянулись как вечность. Не видя хрономера, света и тьмы, он отмерял дни и ночи только по вкусу бульона.
Постепенно зрение возвращалось. Он начал различать солнечные блики на стенах – сначала как бледные пятна, потом отчетливее. Появились оттенки, цвета. Мир вокруг перестал быть черным и превратился в набор разноцветных клякс. А он наконец-то решился ощупать лицо.
Левого глаза не было. На его месте зияла мягкая яма, отзывавшаяся пронзительной болью при каждом касании. Правый остался цел, но, судя по всему, лишь чудом. Кожа на лбу и щеках превратилась в лохмотья и заживала буграми. Он заставлял себя прижимать эти все еще живые кровоточащие лоскуты, разглаживая ладонью. Но все равно, несмотря на старания, когда спустя много декад он покинул приютивший его дом, его лицо напоминало изборожденное колесами поле. Когти и клювы птиц оставили глубокие раны, видимо, повредив нервы – кое-где чувствительность пропала полностью, другие участки, напротив, беспрестанно ныли тупой тягучей болью.
Зрение так и не восстановилось полностью. Он с трудом различал силуэты людей и обстановки – того, что он видел, едва хватало, чтобы не натыкаться на стены.
В бедной деревне, куда принесли его охотники, не было ни лекаря, ни тем более кракера. Зато были добрые люди – те, кто сначала выходил несчастного, а потом сопроводил до ближайшего относительно крупного поселка.
Кракер там был. И согласился оказать чужаку услугу, но, разумеется, не бесплатно – видимо, альтруизм заканчивался там, где начинались подсчеты.
Ему нечем было платить, но он сумел уговорить кракера на бартер. Хотя тот подозрительно косился на чужака, назвавшегося странным именем Джей, и восторга явно не испытывал.
В поселении не хватало рабочих рук, но полуслепой пришлый никому не был нужен. Он упросил кракера поколдовать с ПНВ, модифицировав прибор так, чтобы стало возможным прямое подключение. Тот запросил безумную цену, но вмешался глава поселения – скостил сумму вполовину и велел кракеру работать.
То ли из природного сволочизма, то ли из желания насолить чужаку умелец поставил ультиматум: аугментику получится приживить, только если собственное зрение пропадет полностью. В противном случае якобы будут конфликты между сигналом с сетчатки уцелевшего глаза и искусственной оптикой ПНВ.
Он слушал, как кракер, хекая, плетет какие-то витиеватые словеса, минут пять. Потом бросил короткое «о'кей» и вышел.
Цветные пятна вокруг кружились, как в старинном калейдоскопе. Такие яркие – будто назло. Должно быть, пробилось солнце. Он чувствовал слабое тепло лучей на щеках. Легкий мороз осторожно, почти бережно покусывал кожу.
Он медлил. Впитывал свет и цвет, все еще не готовый с ними расстаться. Еще минута… Секунда… Миг…
Шершавый осколок льда в кулаке плакал прозрачными слезами.
А потом мир вспыхнул алым, и наступила темнота – на этот раз навсегда.
Кракер сдержал обещание. Он вернул чужаку способность видеть, и, пусть все вокруг отныне оделось в зеленоватый монохром, этого было достаточно.
Отработав свое в теплицах и на расчистке, он пришел к главе поселения. У них состоялся долгий разговор, и не раз за это время жизнь чужака висела на волоске. Он предлагал то, что могло уничтожить общину, но могло и нанести ответный удар по тем, кто превращал жизнь охотников в ад.
Когда за окном занялась бесцветная заря, он вышел из дома главы на чуть заплетающихся ногах, однако с расправленными плечами. Старик не сказал ни да, ни нет, но предоставил жителям решать самим. И чужак уже знал, каким это решение будет.
За несколько следующих дней он собрал команду из шести человек и отбил два покушения на свою жизнь, причем одно – от ребенка. Дети и женщины не желали отпускать мужчин с
ajoquttisimasoq
– уродом. Но мужчины сделали выбор.