Страница 140 из 309
– Совесть – правильный суд доброго человека.
Это была моя любимая цитата, я выдала ее без запинки, и Тесла кивнул:
– Кто это сказал?
– Аристотель.
Если он собирался подловить меня, то ему придется разочароваться. Труды Аристотеля я знаю едва ли не наизусть. Собрание его работ было в общине единственным полностью уцелевшим, и все девчонки по очереди, а иногда и вместе, читали малопонятные, но красивые строки.
– Надо же. – Тесла покачал головой. В его глазах плясали бесенята. – А теперь скажи, что ты думаешь о совести.
– Совесть – это правильный суд… – снова начала я, но он перебил:
– Нет. Не повторяй чужих слов. Мнение давно умершего философа я слышал. Скажи, что думаешь ты.
Я пожала плечами:
– Да то же самое, наверное.
Тесла улыбнулся:
– У цилиндра фонографа тоже хорошая память. Но это не делает его способным рассуждать и мыслить. Это может только человек. Человек, которому мало заученных чужих выводов.
– Ты знаешь, мне как-то не до философствований было! – открыто огрызнулась я. – Я немножко пыталась выжить!
Тесла согласно наклонил голову:
– И у тебя это прекрасно получилось. Но я не думаю, что труды философов древности тебе в этом помогли.
– Мне помог мой вальтер, – буркнула я.
Горячая рука Теслы опустилась мне на плечо.
– У тебя есть база, Ника. А если есть фундамент – на нем можно многое создать… И ты упустила кое-что. Я сказал: учит тот, кто сам постиг предмет изучения. Я мог бы научить тебя стрелять. – На его лице заиграла усмешка. – Но это ты и так умеешь хорошо. А научить тебя жизни я не могу. И никто не может. Чтобы чему-то учить – нужно знать самому…
Он умолк, а я пристыженно смотрела в сторону. Взгляд цеплялся за кончики его пальцев в обмотках изоленты.
Чтобы чему-то учить, нужно знать самому…
– Я совсем забыл, – сказал вдруг Тесла, – ведь у меня для тебя кое-что есть.
Движением плеча он сбросил рюкзак, отщелкнул карабины и вынул сверток – нечто длинное, аккуратно замотанное в тряпье. Ткань выглядела влажной.
– Что это?
– Сейчас увидишь.
Тесла осторожно развернул тряпье. Серая мокрая ткань шлепнулась на пол, а в его руке остался длинный шипастый стебель с нежно-розовым цветком на конце. Растрепанный пятилистный цветок окружали мелкие зеленые веточки.
– Это роза, Ника. – Его чуткие пальцы бережно огладили помятые лепестки. – И она – для тебя.
– Но… зачем? – Я взяла розу. Один из шипов тут же впился мне в палец. – Ее можно есть?
– Нет, глупышка. – Я еще не успела обидеться, а он продолжал: – Раньше существовала такая традиция: дарить цветы тем, кто тебе дорог. Так люди показывали свою привязанность.
– Почему бы просто об этом не сказать?
Я понюхала лепестки. Роза пахла сладко-сладко. Точь-в-точь как «торт» из тюбика.
– Слова могут лгать, Ника. – Тесла взглянул мне в лицо. В его светлых глазах застыло вечернее небо. – Поступки лгут куда реже.
– Где ты взял это чудо?
Роза колола мне пальцы, совсем как холод несколько минут назад. Но она была живой и словно бы даже теплой, как будто еще хранила на своих лепестках жар его рук.
Тесла мгновение молчал. Слегка приоткрытые губы подрагивали в зарождающейся улыбке.
– У Флекса есть теплицы, – наконец ответил он. – Здесь полно термальных источников. Облегчают выращивание чего угодно.
Почему-то мне показалось, что он собирался сказать совершенно другое. И совсем не про цветок.
– Ника… – Тесла коснулся стебля. – Эта роза выросла на грязной земле, но тем не менее она прекрасна.
Его пальцы, окантованные черным, замерли на острых шипах. Бесстрашно – еще бы, ведь сквозь изоленту эти колючки – не более чем легкий нажим.
Вот только сама изолента скрывает пальцы без ногтей.
– И даже с шипами – нежна.
Он говорил о розе, но смотрел на меня. Ладонь легко коснулась подбородка – я дернулась, но он мягко нажал, не давая мне отвести взгляд.
– Не…
– Не что? – негромко перебил он. – Не смотреть? Позволь мне самому решать, Ника.
Я замерла. Хочет смотреть – что ж, ладно, пусть смотрит. Пусть. Пусть любуется этим чудовищем, которое сам же и сотворил.
Роза в ладони вдруг показалась выточенной из хрустального льда. Я сжала стебель, снова колюче-холодный. Красивая, такая красивая… Такое чудо в руках чудовища.
Тесла не отводил взгляд. Не отводила и я – не дождется. Он принес красоту для контраста с уродством. Пусть смотрит, если ему так хочется, я не отвернусь.
Его лицо расплывалось, теряя четкость. Глаза жгло, но я продолжала смотреть не моргая – в золотые озера, наполненные насмешкой. Или торжеством. Или собственной гордостью.
Роза окаменела; окаменели на стебле мои пальцы, сжавшись до хруста. Лицо Теслы было совсем рядом. Его ладонь отводила с моего лба пряди волос, гладила по щеке, тепло и мягко касаясь. Заставляя вздрагивать – от нежности и страха. Когда-нибудь ласка уступит место пощечине, когда-нибудь обязательно, потому что нельзя бесконечно быть нежным с
таким,
нельзя… И я дергалась от каждого касания, словно уже от удара, – а где-то глубоко внутри расплывалась жаркая горечь, отзываясь на теплоту тонких пальцев.
Я думала, что он снимет повязку. Но Тесла лишь бережно поправил изрядно потертый платок. Коснулся губами моего лба – и вышел.
Тихий стук прикрывшейся за ним дверной створки отдался в ушах грохотом выстрела. И сразу, будто сработал спусковой крючок, из глаз хлынули слезы. Я сползла на пол, утыкаясь лбом в ножку стола. Почему, ну почему, почему?.. Разве я настолько ужасна, разве виновна в том, что так уродлива… теперь? Разве нет внутри меня ничего хорошего или это больше нельзя разглядеть?..
Грубое дерево царапало кожу там, где только что лица касались теплые пальцы. Роза в ладонях – мертвый бесполезный цветок. Погибший зря, лишь для того, чтобы его отдали чудовищу.
Я разжала руку, и роза упала. Колыхнулись и смялись нежные лепестки, покрываясь кривыми царапинами. Уродство, уродство на красоте… уродство, которое вновь несу я…
Кожу жгло – на раскрытой ладони алели рваные вмятины.
И даже с шипами нежна…
Я схватила цветок, сжала в руках плотный стебель. Колючки впились в пальцы, но я нажимала сильнее… и сильнее… и сильнее…
Это они изуродовали меня. Проклятые язычники. Я не виновна. Я – нет. Нет. Нет!..