Страница 115 из 309
Не сговариваясь, мы бросились к двери, но Джи опередил всех. Мгновенная тень метнулась к бронированной створке и тут же застыла, быстро, но аккуратно закрывая ее. Еле слышно щелкнул засов.
Джи отступил, гася свой фонарь. Жестом велел нам сделать то же самое, и подствольники один за другим померкли, оставляя нас во тьме.
Гул приближался. Теперь в нем можно было различить некий ритм, словно поступь тяжелых шагов.
Бух-бух. Бух-бух.
Четкий марш усиливался, и в унисон с ним бухало сердце.
Я стояла в кромешном мраке, ощущая рядом живое тепло. Тесла был буквально в полушаге – я не успела заметить, как он приблизился, но чувствовала, что мы почти касаемся плечами. И мне не хотелось отступать. Темнота, укрывавшая нас, делала возможной эту близость. Он не мог видеть меня, и, что важнее, я не видела его. Не замечала в его взгляде ни ранящего сочувствия, ни мучительно подавляемого отвращения. Ничего из того, что было на самом деле или всего лишь казалось. Мы словно оба были слепы и лишь в этой слепоте могли обрести счастье вновь наслаждаться друг другом.
Но вблизи ощущалось еще одно, неживое, а за металлической створкой – неизвестное. До звона в ушах я вслушивалась в нарастающий шум, который заглушал все звуки. Внутри все смешалось в кипучий коктейль: облегчение от того, что Тесла не может слышать стук моего сердца, не может уловить его рваный ритм; тепло неожиданной близости, страх и какое-то странное скребущее чувство, будто я упустила нечто важное. В тот момент, когда Джи запирал дверь…
Шум заполнил собой все пространство. Казалось, он доносится отовсюду – от стен, потолка, от двери, будто вибрирующей из-за оглушительного грохота. Словно сам подземный комплекс содрогается и кричит, надрывается каждым дюймом своих перекрытий, похороненных под снегами и почвой. Стальное полотно, погребенное во тьме, выгибается и корчится, разрываемое невыносимыми стонами…
Картины, порождаемые мраком, одна за другой проносились перед глазами, невидяще глядящими в темноту. Я шагнула вперед – коснуться дверной створки, убедиться, что все это мне только чудится, – но тут же горячая рука обхватила мои плечи, мягко разворачивая, заставляя остановиться. Я замерла на миг, возвращаясь в реальность. Прижалась к родной теплой груди под шершавым плащом. А потом отшатнулась, спохватываясь.
Нельзя. Нельзя, чтобы он слышал. Это причинит ему боль, но еще хуже – он поймет, что я уже никуда не гожусь. И они меня бросят. Оставят здесь…
Пусть лучше считает, что мне его объятия неприятны.
Если Тесла что-то и сказал, то его слова потонули в грохоте. Но даже в движении его ладони, отпускавшей мое плечо, в ослабшем нажиме ощущались растерянность и боль.
Эгоистка…
Гул стал удаляться. Достигнув своего пика, он слабел и будто растворялся в темноте. То, что создавало этот шагообразный шум, уходило.
Целую вечность мы вслушивались в тишину. Даже когда умолк последний отголосок шагов, разносимых эхом по металлическому коридору, ни один из нас не решался заговорить и пошевелиться, словно малейшее движение или звук могли распахнуть толстую запертую дверь. Сердце колотилось с оглушительным стуком.
Джи первым нарушил молчание. Щелкнула кнопка подствольника, отдавшись внутри грохотом пистолетного выстрела, и яркий свет залил помещение, заставляя щуриться. Отродье повел плечами, склонил набок голову. Черные волосы блестели в луче фонаря.
– Я его не слышу. Что бы это ни было, оно убралось.
Джи шагнул к двери. Бледная ладонь легла на задвижку засова – и в этот момент ослепительно, как вспыхнувший свет, пришло понимание.
В тюрьмах не бывает засовов
изнутри.
Глава 26
Не позволь монстру войти
Выйти решились не сразу – несмотря на заверения Джи и царившую вокруг тишину. Тишина теперь таила угрозу. Казалось, стоит покинуть убежище, стоит даже чихнуть – и из мрака мгновенно возникнет новый монстр, который тут же набросится на нас.
Однако вечно отсиживаться в комнатушке не вышло бы. То, что шумело за дверью, удалилось – судя по звуку, в сторону зала. Но не торопилось возвращаться, а затишье недвусмысленно утверждало: источник шума убрался достаточно далеко. Будь он в зале, мы бы точно его услышали. Значит, неведомое нечто ушло еще дальше. Либо по конвейеру, и тогда оно неминуемо скоро вернется, либо направилось в другой коридор за одной из дверей, до которых мы не добрались. И тогда оно может вернуться еще быстрее, потому что расположения коридоров мы не знаем.
Первый шаг из комнаты дался не легче, чем первое в жизни погружение под воду. Затаив дыхание, я смотрела, как Тесла и Джи неслышно выскальзывают за дверь, прикрывая фонари ладонями. На пороге Тесла, не оборачиваясь, махнул рукой, подавая мне знак: снаружи безопасно.
Я глубоко вздохнула и вышла.
На полу коридора не было никаких следов. Кажется, я подсознательно ожидала увидеть что-нибудь жуткое: отпечатки гигантских ног, грязь, может быть, даже лужи крови. Ничего. Пол, местами потертый и исцарапанный, оставался девственно-чистым.
Вопрос, куда идти, даже не поднимался. Вернуться в зал означало остаться посреди огромного пустого пространства, где в любой момент может появиться чудовище. Выбраться наружу тем же путем, что и попали сюда, мы тоже не сумеем. Оставалась одна надежда – что из этого странного комплекса есть другой выход. И что мы его рано или поздно найдем.
Коридор извивался и петлял, поворачивая под странными углами. Периодически в стенах мелькали двери, но мы даже не проверяли, заперты ли они и что за ними. Мы шли торопливо, все так же пригасив руками свет фонарей. Почему-то было важно убраться подальше от зала, хотя никто не знал наверняка, там ли чудовище или уже поджидает нас за следующим поворотом.
Наверное, нам просто хотелось, чтобы все чудовища остались позади.
Комплекс казался безжизненным. Не покинутым, а именно неживым, будто в нем никогда никого не было. Мне случалось заходить в недостроенные здания – там властвовал точно такой же дух отсутствия жизни. Никаких мелочей, создававшихлюдской быт, никакой мебели, мусора, обрывков… Подобный хлам всегда говорит о том, что в доме когда-то, пусть очень давно, были люди. Напоминает о них. Но здешние коридоры и комнаты были этого лишены. Их не успели наполнить – и комплекс погиб, так и не вдохнув частичку жизни.
Как младенец, родившийся мертвым.