Страница 111 из 309
– По какому? – Я постаралась не подать виду, что слова выродка меня уязвили.
– Нет уж, хитрая девочка. – Джи прищурился. – Сначала твой первый вопрос.
Я пожала плечами. Поправила сумку.
– Ты рассказывал про способность считывать информацию из крови. И про предел в сто пятьдесят дней, по истечении которого воспоминания стираются.
– Все верно, – кивнул «дитя ночи».
– И когда ты Алву… Когда его…
– Смелее, – подбодрил меня отродье, – скажи это.
– Когда ты пил его кровь! – зло выплюнула я. – Ты сказал, что память о Буксефьорде стерлась. Но Алва должен был думать о своей станции. Не мог не думать все это время. Размышления не ограничены каким-то пределом… Почему ты ничего не узнал?
– Потому что есть виденное, а есть просто мысли. – Голос Джи звучал почти ласково, и не сразу я поняла, что это снисходительность. – Я открываю альбом и вижу рисунок, но никогда не пойму точно, о чем думал художник в этот момент. Так же и здесь. Нам доступны объективные воспоминания – то, что произошло с человеком, что он действительно наблюдал. Как немое кино… – «Дитя ночи» осекся, видимо, заметив непонимание на моем лице. – Движущаяся картинка без звука. Мысли способны придать этой картинке тот или иной оттенок, но они не изменят ее. Никогда. Я могу уловить настрой – например, беспокойство. Но я не дорисую сам объект эмоций – о чем думает человек, что его тревожит. Я увижу только то, что видел он. И то нечетко.
– Всесильное отродье тьмы не всесильно? – усмехнулась я.
– Разумеется, нет, – невозмутимо ответил Джи.
– А на север ты собрался потому, что здесь нет солнца, которое так не жалуешь?
Выродок блеснул зубами:
– Тут бывает и полярный день. Но, к счастью, местное солнышко для меня теперь не опаснее, чем для вас: озоновый слой восстанавливается, как ты знаешь. А мой генератор прекрасно работает. Нетяжело, кстати?
Он кивнул на мою сумку. И на ноги, увязавшие в снегу.
Я проигнорировала неприятную подколку:
– Второй вопрос все еще актуален.
– Конечно. Признак. Как ты уже знаешь, у нас, отродий тьмы, обостренный слух.
Мне тут же вспомнились охранники Алвы, чьи шаги Джи различил гораздо раньше нас.
– Настолько, что мы слышим ваш пульс. – Его голос стал тихим и вкрадчивым, как шелест снежинок по ткани куртки. Тот шелест, когда снег засыпает тебя с головой. – И он изменяется, если вы волнуетесь. А вы всегда волнуетесь, собираясь что-то спросить. – Джи вдруг остановился. Повернулся ко мне, и взгляд полупрозрачных глаз уперся в мое лицо. – Твой пульс сбивает меня с шага. И вовсе не из-за волнения. Он такой всегда.
Я отступила. Близость отродья была неприятна, несмотря на все, что он для нас делал.
Холодные глаза немигающе смотрели на меня, словно ожидая ответа. Казалось, мы стоим так с начала времен – лицом к лицу, плывя в ледяной пустоте. Я видела упрямый излом его губ, каждую искорку в глубине льдистых глаз, каждый волосок небрежного росчерка бровей. Каждую потрепанную нитку в сложном сплетении шнурков на шее.
Я моргнула, и наваждение пропало. Тесла успел удалиться буквально на пару шагов.
– Я не выдам. – Джи отвернулся. – Но будь готова – скоро он узнает сам.
К полудню ничего не изменилось. День оставался все таким же бесцветным, как и пейзажи вокруг. Ветер утих, и безмолвие опустилось на мир серым саваном.
Я шла и думала о том, что сказал Джи. Значит, тогда, на ледоколе, он знал, что Алва нас слушает. Отродье уловил пульс Волшебника – и не удивлюсь, если все сказанное о соотношении силы людей и «детей ночи» прозвучало отнюдь не для меня. Ночная тварь ничего не делает и не говорит просто так, пора уже усвоить. А это значит, что в случившемся с ним на арене нет моей вины.
Но гораздо больше меня волновало другое.
Тесла узнает.
Конечно, он не может не узнать – точнее, не заметить. Он же «врач».
Чужое слово колюче отозвалось внутри. И, будто в ответ, сбивчиво затрепыхалось сердце.
Я глубоко вздохнула, украдкой бросив взгляд на Теслу. Пока что мне удавалось скрывать. Но такие моменты, когда пульс вдруг начинал метаться, как пойманный зверь, случались все чаще. Я привыкла терпеть, лишь молча набирая в грудь больше воздуха, – в эти секунды казалось, будто нечем дышать, – и втайне надеялась, что все образуется. Но становилось лишь хуже. Сердце колотилось где-то в горле, превращаясь в липкий комок, а по всей груди разносились его гулкие беспорядочные удары. Это длилось несколько мгновений – и отпускало, чтобы вскоре повториться вновь.
Я не знала, в чем причина, и не хотела знать. Слишком многое произошло, и слишком многое изменилось. Все, чего я желала, – иметь возможность идти. Давно минули времена, когда больных и слабых изо всех сил вытягивали к жизни. Сегодняшний мир не терпит слабаков, и это правильно. Я должна идти, чтобы не задерживать команду. И чтобы меня не оставили здесь, потому что если ты не можешь позаботиться о себе сам, то этого не сделает никто.
Твоя жизнь зависит только от тебя. Хочешь протянуть еще день – найди силы двигаться дальше.
Глава 24
Воронка
И мы двигались. Дни шли за днями, а мы словно пытались угнаться следом. Было решено не терять из виду берег, и у горизонта по левую руку постоянно маячила свинцовоблестящая тень. Море.
К самому побережью мы не спускались. Суровые ветра, кажется, обычные для этого негостеприимного края, вполне способны были сбросить с утеса в холодные волны. К тому же причудливо изрезанная береговая линия открывалась не только сквознякам, но и снегу, и всему, что могло падать с неба, – а падать тут могло что угодно, кроме, видимо, манны.
Олень исчез через несколько дней. Просто ушел, пока на него не обращали внимания. Быть может, ему надоела бессмысленная ходьба, или он испугался, что мы в конце концов все-таки захотим его съесть. Это он, разумеется, зря: вокруг было достаточно дичи, чтобы не жрать своих. Но порой даже человека невозможно убедить в искренности намерений.