Страница 7 из 59
Ответ пришёл через два часа. Я сидела в гостиной, перебирала сушёные травы для чая — мяту, зверобой, липовый цвет, — и вдруг воздух передо мной колыхнулся. Золотистый вестник — маленький, размером со шмеля, но светящийся ровным тёплым светом — опустился прямо ко мне на ладонь. Я чувствовала его тяжесть — крошечную, но ощутимую, — и тепло, которое разливалось по запястью. Вестник раскрылся, и голос Амирана — бодрый, деловой, без всякой утренней хрипоты — разнёсся по гостиной так громко, что, наверное, было слышно на кухне:
— Анна, дочка. Завтра с утра отправлю портал. Всё, что нужно — одеяла, простыни, инструменты (топоры, пилы, молотки), еда на месяц. И немного ткани — пусть женщины сошьют себе одежду. Ты молодец, что помогаешь.
Вестник погас, истончился в воздухе, оставив на моей ладони едва уловимое тепло — как после пожатия. Я улыбнулась. Отец не умел быть долгим в письмах — ни в бумажных, ни в магических. Сказал дело, и хватит. Но я знала, что за этими короткими фразами — бессонная ночь, расчёты, приказы управляющим. Он не бросит. Никогда не бросал.
На следующее утро портал открылся ровно в восемь. Я специально вышла на крыльцо загодя, в четверть восьмого, и стояла, глядя на то место перед конюшней, где Матиас начертил мелом круг. Утро было прохладным, на траве лежала роса — последняя, осенняя, с мелкими пузырьками, похожими на застывшие вздохи. Матиас стоял в центре круга, раскинув руки, и я слышала, как он бормочет — не слова, не заклинания, а что-то похожее на скрип старого дерева или шум дальнего водопада. Воздух сгустился, пошёл рябью, и в этой ряби проступила вертикальная щель — тонкая, как лезвие ножа, но пульсирующая. Щель разошлась со звуком рвущейся ткани — громким, резким.
Из портала выгрузили тюки и коробки. Не просто выбросили — они выплывали сами, мягко опускаясь на траву, будто невидимые руки бережно ставили их одну за другой. Я насчитала двенадцать мест: четыре тюка, перевязанных верёвками, семь деревянных ящиков с железными уголками и один короб, оклеенный тёмной тканью. Астер и Ольнара — я позвала их заранее — пересчитывали, записывали в тетрадь, и перья их скрипели, поспевая за мельканием рук.
— Одеял десять штук, простыней двадцать, — докладывала Астер. Она разворачивала край одного тюка, и я увидела шерстяные одеяла — толстые, с тёмно-синей каймой, явно не из дешёвых. — Инструменты: топоры три, пилы две, молотки четыре, гвозди мешок. — Она заглянула в ящик, и в утреннем свете блеснули железные головки. — Еда: мука, крупа, сало, сушёное мясо, соль, сахар.
— И ткань! — добавила Ольнара, распутывая верёвки на последнем тюке. Она развернула рулоны серого и коричневого льна — плотного, добротного, такого, из которого шьют на вырост, чтобы носилось годами. Лён пах свежестью и чуть отдавал деревянным маслом. — На рубахи и юбки. И ещё вот, — она вытащила из того же тюка моток красной нити — яркой, праздничной, — и я поняла: отец добавил для украшения. Мелочь, а сердце защемило.
— Герцог не подвёл, — сказала Жанна, заглядывая в коробки. Она пришла с кухни, вытирая руки о фартук, и теперь стояла, уперев кулаки в бока, и в её глазах я прочитала не только удовлетворение, но и лёгкое удивление: она привыкла рассчитывать на себя, а тут — такая помощь, сразу, без проволочек. — Этим людям повезло, что вы есть, госпожа.
— Не мне спасибо, — ответила я, глядя на гору вещей. В горле стоял ком — то ли от утренней прохлады, то ли от чего-то другого, что я не хотела разбирать. — Ему.
Я подумала об отце, который сейчас, наверное, пьёт свой утренний чай в столице, в кабинете с высокими окнами, и уже забыл об этом портале — столько у него дел. Но вещи — вот они, лежат на траве, пахнут чужим складом и дальней дорогой. Так отец умел любить — не словами, не объятиями, а делом. В этом мы с ним были похожи.
Погорельцев позвали из дома для пришлых. Бернар, глава семьи, пришёл первым — за ним остальные, тихие, ещё не проснувшиеся толком дети, женщины с узелками. Увидев груду вещей — тюки, ящики, рулоны ткани, — он остановился как вкопанный. Рыжие усы его дрогнули, лицо пошло красными пятнами, и он медленно, будто под тяжестью невидимого груза, опустился на колени прямо в мокрую от росы траву.
— Леди Анна... — голос его сорвался, стал тонким, почти детским. — Мы не заслужили...
— Встаньте, — я подошла и взяла его за локоть. Локоть был твёрдым, костистым, и я чувствовала, как под кожей ходит жила — часто, нервно. — Вы люди, которые попали в беду. Помогать — мой долг. И долг герцога.
Я сказала это твёрдо, хотя внутри у самой всё дрожало. Бернар поднялся, но не сразу — он ещё секунду стоял на колене, глядя на меня снизу вверх, и в этом взгляде было что-то древнее: человек смотрит на того, кто вернул ему надежду, и не находит слов.
— Я отработаю, — сказал он наконец, и голос его окреп. — Мы все отработаем. Хоть до конца жизни. — Он обвёл рукой своих — брата, свояка, женщин, детей, которые жались к материнским юбкам. — Наши руки при вас, леди. Наши спины. Мы не привыкли даром есть.
— Живите, — ответила я и почувствовала, как амулет на груди теплеет — одобряет, что ли? — Работайте. И будете сыты.
Инструменты и еду они погрузили на свои телеги — те самые, что привезли их сюда, теперь уже не пустые, а полные. Обещали к вечеру добраться до деревни: дорога была знакомая, и лошади отдохнули за эти дни. Одеяла и ткань забрали с собой — там, в пустых домах, где окна затянуты паутиной, а печи не топились с прошлого года, это было нужнее, чем здесь. Я видела, как женщины бережно перекладывают свёртки, как дети трогают рулоны льна — гладкие, шершавые, — и улыбаются.
— Мы не подведём, — сказал на прощанье Бернар. Он стоял уже на первой телеге, держа вожжи, и солнце светило ему в спину, делая рыжие усы совсем огненными. — Клянусь Четырьмя Ветрами.
Это была старая клятва, та, что помнила ещё дедов, когда ветры считались богами. Я кивнула, принимая клятву.
— Я верю, — ответила я.
Телеги тронулись, сначала медленно — колёса вязли в утренней траве, — потом быстрее. Я слышала скрип, лошадиное фырканье, и голос маленькой Софи, которая вдруг запела — не слова, а просто тянула ноту, высокую и чистую, как родниковая струя. Они уехали — в новую жизнь, в новые дома, на новую землю. А я стояла на крыльце и смотрела вслед, пока телеги не скрылись за поворотом у старого дуба. Амулет под рубахой грел — ровно, спокойно, — и на душе было тепло, несмотря на прохладный утренний ветер, который уже тянул с севера, обещая скорую осень.
— Ты делаешь доброе дело, — сказал Вильгельм, появляясь за спиной.